– Не с теми, – процедил ее собеседник. – Я общаюсь с другой группировкой.
– Они все одинаковые. Вал, что ты здесь делаешь? Ты же лесной колдун, таким, как ты, в Лесу лучше, чем в городе. Это я – городская ведьма, мне надобно, чтобы вокруг водилось побольше всяких разных рукотворных вещей, а ты, помню, говорил, что когда-нибудь построишь себе замок посреди дремучей чащобы и будешь там жить, как тебе хочется. Наверняка у тебя давно уже есть такой замок, так чего в нем не живешь?
– Самое интересное происходит в Танхале.
– Власти захотел, – грустно подытожила Лепатра. – Да ведь? А мать тебя предупреждала: берегись власти пуще беды! Умная была у тебя мать.
Стефан, молча слушавший их диалог, понимал одно: для «Вала» явление тети Клепы – скоропостижная политическая смерть. Другие кандидаты обеими руками ухватятся за тот факт, что у конкурента наличествует умалишенная родственница. Обрушат на него лавину фельетонов и карикатур, да еще психиатрической экспертизы потребуют – вдруг он сам тоже того? В два счета вышибут из игры. Выход один: ликвидировать и родную тетку, и случайного свидетеля. На окнах жалюзи, с улицы никто не увидит… Стефан решил, пока они выясняют отношения, потихоньку ретироваться к двери – и обнаружил, что не может пошевелиться. Словно его трепещущую душу поместили внутрь деревянного истукана. Чертов претендент раньше его все просчитал… Он теперь может только слушать, смотреть и цепенеть от смертного ужаса.
– Вал, ты ведь уже понял, чего мне от тебя надобно? – помолчав, кротко спросила чокнутая.
– Понял.
– Вот и ладненько, а то не могу я сама, огня боюсь. Когда нож медленно пронзает сердце, оно тоже не сладко, но все не так больно. Я перед тем еще грибочков дурманных пожую… Забирай мою силу, владей на здоровье. Вот, глянь, я и ножик ритуальный для этого дела принесла.
Расстегнув пальто, она вытащила из-за пазухи небольшой сверток.
– У меня есть.
– Да кто ж усомнится… Ты небось уже совершал такие обряды, и вовсе не с согласия тех, чью силу выпивал до дна, по глазам твоим бессовестным вижу. Только ты уж тетку родную уважь, убей меня этим ножом. Мы с ним подружились, я обещала, как подойдет срок, угостить его своей кровушкой. Нехорошо бессловесную вещь обманывать.
– Хорошо, пусть будет этот.
– Дозволишь пирожок напоследок съесть? Они у тебя сдобные да румяные, с повидлом яблочным…
– Ешь, – разрешил Вал.
Колдунья подошла к одному из оставленных в комнате коробов, откинула крышку, запустила внутрь по локоть руку с грязными обломанными ногтями – видимо, чтобы вытащить из середки пирожок потеплее.
Превратившийся в истукана Стефан смотрел отчаянными глазами на кандидата-убийцу. От погибели его отделяет совсем крохотный промежуток времени – наверное, меньше часа. Но ведь Лепатра пророчила другое, и нет здесь никакой стеклянной двери!
Полоумная колдунья уселась на стул, откусила от пирожка, с набитым ртом заговорила:
– Странные дела ты задумал, Вал. Все бы тебе вверх тормашками перевернуть да по-своему переиначить… Охламон ты как есть, вежливые слова говорить научился, а внутри все такой же, каким был пятьсот лет назад. И вот чего не уразумею: как ты ухитрился остаться молодым? Ты же молодильного зелья не пил, я бы почувствовала. От тех, кто этой радости хлебнул, за десять метров шибает молодильной магией, как от бочки с прокисшими яблоками. Значит, нашел что-то другое, ишь какой ловкий… А эти твои девочки в черных вуалях – разве они люди?
– Неужели заметно? – он усмехнулся, слегка приподняв светлую бровь.
– Я же старая городская ведьма, если что-то городу чужое – печенками чую. Понаехали тут серые кошки лесные, и никто не чешется… Нашел, кого в столицу позвать! Ох, натворите вы дел, и много хороших вещей будет зазря испорчено и поломано, и много людских слез прольется… Ты, Вал, тоже горя хлебнешь и слезы прольешь.
– Я? – презрительная интонация человека, услышавшего заведомую ерунду.
– Ты, ты… – Лепатра сочувственно вздохнула, прожевала кусок и продолжила: – Враги тебя плакать не заставят, да горе заставит. Заплачешь, когда принесут тебе труп – битый, страшный, в кровище…
– Какой труп? – мрачно процедил Вал.
– Не знаю, – колдунья смотрела на него беспомощно и виновато. – Честно… Знала бы – сказала бы, чтобы ты, если сумеешь, избежал беды. Мои предвидения – они кусочками, словно картинку вдоль и поперек ножницами настригли. Иногда целая горстка кусочков, иногда только один. Бывает, самой интересно, что там до или после, но никак не могу разглядеть, сколько ни силюсь… Вот, еще один кусочек вижу. Девочка из магазина. Когда она к тебе придет, у тебя земля под ногами заколеблется.
– Из какого магазина? – тем же мрачным тоном уточнил ее собеседник.
– Ох, Вал, не ведаю, только это будет всем магазинам магазин! Больше одного этажа, вещей на полках полным-полно, видимо-невидимо, и все новенькие, счастливые, красиво разложены, и чего там только нет, вот бы мне по такому магазину погулять, с каждой вещицей поздороваться, все руками потрогать, и чтобы не прогоняли…
Она замолчала, пригорюнилась, потом запихнула в рот остатки пирожка.
Мерсмон повернулся к Стефану.
– Не хочешь умирать? А я, пожалуй, не хочу тебя убивать. Если меня сейчас обвинят в убийстве на почве ревности и заведут уголовное дело – репутация пропала. Положим, все равно ничего не докажут, но для келлардианцев эта история будет сущим подарком, поэтому давай оставим тебя в живых. Ты ведь не возражаешь?
Он издевался, но Стефану было все равно. Главное – жить. Кивнул бы в ответ, если бы мог пошевелиться. Между тем Лепатра вороватым движением выхватила из короба еще один пирожок.
– Я кое-что изыму у тебя из памяти, – колдун взял его жесткими пальцами за подбородок. – Эта противозаконная операция в твоих интересах. Если хочешь, можешь сопротивляться.
– Д-да… – выдавил Стефан, пошатнувшись.
Он снова мог разговаривать и двигаться, и ноги подкашивались от ужаса.
…Очнулся оттого, что били по щекам. Он сидел на стуле, а над ним стоял Валеас Мерсмон, претендент на Весенний престол, собственной персоной. Разброд в голове, дурнота, непонятное ощущение только что пережитой катастрофы.
– Вы когда в последний раз ели? – спросил политик.
– Не помню…
– У вас был голодный обморок. Поешьте хотя бы пирожков. Где-то здесь должны быть термосы с чаем…
Он открыл дверцу шкафчика, белую, под цвет стены, с криво налепленным плакатом Санитарной службы. На плакате личинка-Келлард грызла мешок с крупой.
Стефану подумалось, что политическая сатира – инфантильный жанр, вроде школьных дразнилок. Потом вспомнил, что Эфра его отвергла. Сознание он потерял из-за только что пережитой личной трагедии, а вовсе не от голода!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
