– Боюсь, что их придется расстрелять, Сулейман, причем чем скорее, тем лучше. Отдай приказ.
Генерал Сулейман, отсалютовав, вышел из комнаты. Абдулла откинулся на стуле и позволил себе на несколько минут прикрыть глаза. Он нащупал ту точку на переносице, массируя которую можно было снять напряжение. Потом он поднялся и по зеленой траве Сент-Джеймского парка двинулся по направлению к своему лондонскому посольству, вглядываясь в серую громаду Букингемского дворца. Он вернулся из Венеции два дня назад и обнаружил, что в государстве сложилась очередная кризисная ситуация.
Его предки не знали радостей и сложностей цивилизации. Их жизнь была проста, потому что ничто не могло нарушить веками создававшийся порядок: ни страсти, ни привязанности. Но чем обладали его предки-бедуины, так это величайшей роскошью свободы – их существование обусловливалось грубой реальностью и безжалостными законами пустыни, но душевно они были свободны. И неожиданно Абдулла почувствовал острую тягу к суровому умиротворению пустыни. Он тяжело вздохнул и прошел в кабинет.
– Ну что? – откинув назад тяжелые каштановые волосы, Пэйган с тревогой посмотрела на Абдуллу. Кажется, за эти два дня, пока он решал судьбу террористов, ее возлюбленный постарел на десять лет.
– Казнь. – Абдулла, избегая смотреть на Пэйган, уставился на свободный стул рядом с ней. Его насупленное лицо и защитного цвета униформа резко контрастировали с обивкой мебели из голубого шелка. – Мой отец был прав: забудь вкус милосердия, когда имеешь дело с врагом.
«Кошку не надо приучать сидеть возле огня, а бедуина – быть жестоким, – подумала Пэйган. – Жизнь в пустыне жестока, и жестоким становится каждый, кто там выживает. Существование там беспощадно, и еще беспощаднее должно быть наказание».
Пэйган понимала бедуинскую природу Абдуллы, но не знала, сможет ли она привыкнуть к нему.
– Твой отец никогда не имел дела с исламскими фундаменталистами, – заметила Пэйган, подумав про себя, что старый мошенник вообще имел дело только со своими многочисленными кузенами, которые все норовили воткнуть нож в спину друг другу.
– Это действительно так, но тогда приходилось иметь дело с другими фанатиками.
– А церковники об этом разузнают? – Пэйган понимала, что казнь террористов может превратить их в национальных героев.
– Не сразу. Когда они узнают об этом от других заключенных, будет уже слишком поздно. Трудно будет играть на событии через несколько месяцев после того, как оно произошло. А даже если эти люди были популярны в своей местности, то большего взрыва эмоций, чем при их аресте, уже не последует. Самое большее, что удастся организовать церкви, это какую-нибудь демонстрацию. Мне кажется, влияние религии наконец-то начало ослабевать. Она использует невежество людей. Но Сидону удалось преодолеть расстояние в несколько веков за тридцать лет, и то же самое можно сказать о любой стране в Персидском заливе. Но я не хочу, чтобы Сидон пошел по пути Ирана, не хочу видеть мою страну втянутой в пучину невежества и предрассудков. Мой долг привести государство в двадцатый век.
Он вскочил и в волнении заходил по комнате, вспоминая Сидон, зажатый между Арабскими Эмиратами и Оманом. Он увидел верблюдов, соседствующих с «кадиллаками» на дорогах, проложенных через пустыню, вспомнил проявляющиеся на каждом шагу следы феодальной нищеты и частично воспринятой современной изощренности.
– С тех пор, как я стал королем, я избавился от одиннадцати революционных группировок, – голос его был мрачен. – Во главе каждой из них стоял кто-нибудь из моей родни, и все они казнены.
«Неудивительно, что у Абди всего лишь один наследник», – подумала Пэйган.
– Все они хотят лишь одного – власти. И церковники тоже, с той только разницей, что предательство свое они освящают именем Пророка. Они сеют смятение и страх в народе моей страны, который, как каждый народ, ненавидит перемены. Стране действительно трудно отойти от традиционных путей развития и прийти на дорогу, проложенную западной цивилизацией. Люди предпочитают вернуться назад, в средние века.
– Но ведь тот же выбор стоит и перед тобой, не правда ли?
– Что ты имеешь в виду? – искренне удивился Абдулла.
– Ты тоже застрял между двумя мирами. Ты не можешь стать абсолютным правителем, как твой отец…
Рожденный на Востоке, Абдулла был отдан учиться на Запад, специально для того, чтобы впоследствии он смог свободно иметь дело с западными правителями. Западная половина его собственного «я» научила Абдуллу критическому отношению к народу: он отказался от одной культуры, но не был принят и другой в ее русло. В результате он чувствовал себя в изоляции, и Пэйган это давно уже поняла.
Абдулла протянул руки к Пэйган и поцеловал ее чуть вздернутый нос.
– Задачей моего отца, – сказал он, – было заставить кочевника построить дом. Потом – убедить, что в доме необходимо построить уборную. Я же, когда стал королем, должен был объяснить им, что надо стоять перед писсуаром, а не забираться на него верхом. Церковь же пытается им внушить, что писать в пределах дома – грех перед Аллахом.
У каждой женщины периодически возникает потребность переставить в доме мебель. Максина в таких случаях начинала передвигать с места на место сокровища замка Шазалль. Много лет назад она спасла их от плесени и моли, открыв шато для посещения публики. И этот представший гостям во всем своем великолепии старинный замок тогда очень помог семейному бизнесу по производству шампанского.
Когда Пэйган прибыла в шато де Шазалль, ее провели в широкую, выдержанную в желтых тонах галерею на втором этаже, которая официально именовалась «исторической», домашние же ее звали «аллея предков».
Максина, стоя на стуле в одних чулках, вовсю орудовала кухонным ножом, царапала вкривь и вкось тяжелую золотую раму.
– Что ты делаешь, Макси? – Пэйган послала ей воздушный поцелуй. – Зачем уродуешь раму?
– Я ее не уродую, а довожу до кондиции. Она теперь будет выглядеть старой и почтенной, будто провисела на этом месте несколько веков, а не три дня.
– Но в чем смысл?
– В роскоши старины, – Максина спрыгнула со стула и чмокнула Пэйган в щеку. – Именно так должны выглядеть аристократические дома. Каждый, у кого есть деньги, может позволить себе приобрести отличную новую вещь, гораздо труднее добиться того, чтобы комната приобрела тот едва уловимый флер, который возникает, когда ты видишь, что бесценная картина висит рядом с видом Сорренто – акварелью твоей прабабушки.
– Да, но рама-то здесь при чем?
– Каждый, у кого есть деньги, может купить в магазине картину в раме, сверкающей свежей позолотой. Но только в том случае, если здесь же жили многие поколения твоих предков, ты будешь чувствовать себя уютно рядом с абуссонским ковром, вытершимся по углам, ситцевыми занавесками, выцветшими от того, что провисели на этом самом окне более ста лет, и вручную расписанными китайской акварелью стенами, которые тоже уже несколько потускнели, потому что их разрисовывали в восемнадцатом веке мастера, приглашенные твоими предками из Китая.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
