Алик погиб в Павловском парке, по дороге к вокзалу, около семи – тогда, когда я валялся прикованный к раковине. Ему дважды выстрелили в спину, и умер он мгновенно. Треск выстрелов слышали лыжники; они же его и нашли в четверть восьмого, определили, что уже не дышит, и вызвали патруль. Получалось, что Николай с подельщиками ни при чем – у этих была своя задача, с полной гарантией алиби. Но Николай говорил, что ждут Альберта, да и Борян обмолвился: Альбертик о себе еще напомнит! Вот и напомнил… Я не сомневался, что Алик раскопал некие важные подробности или хотел их раскопать, а потому нанес визит хрумкам. На обратном пути его и застрелили… может, Салудо, а может, наняли киллера… Загадка была не в убийстве и даже не в симагинских раскопках, а в том, как он подставился. Умный человек, а главное, опытный и хладнокровный… слова лишнего не скажет… Или все-таки сказал? Такое слово, что стоило жизни?
Бянус поднял рюмку. Мы выпили, не чокаясь и не закусывая.
Потом я произнес:
– Спрашиваешь, зачем он поперся в Павловск? Он, Сашка, меня выручал. Влип я в одну историю… с тем самым Джеком влип, что узелки твои читает… которого сняли с твоего пентюха…
Его глаза распахнулись.
– Ворюгу нашел? А ворюга – не по зубам? Слишком крутоват?
– Не в ворюге дело. Совсем другой сюжет. – Помолчав, я добавил: – Ты, Саш, извини, но посвящать тебя в эту историю я не буду. Друг у меня один остался.
Взгляды наши скрестились, и Бянус издал какой-то странный звук, то ли всхлипнул, то ли откашлялся. Мы понимали, что больше нам не сидеть втроем, не слушать басистый аликов голос и не внимать перезвону гитарных струн. Никогда, никогда… Это было горько, невыносимо горько! Кто там?… Чингачгук Зеленый Змей без Кецалькоатля, Иудушка Троцкий без Железного Феликса, Рем Квадрига без Клопа-Говоруна…
Сашка кивнул.
– Меня ты можешь не посвящать. А как насчет компетентных органов?
– Ничего там не светит. Я изложу свою версию, подозреваемые – свою, а их рассказ куда правдоподобнее! Наняли, мол, программиста для бухгалтерии, а программист, веник трахнутый, навыдумывал всякого и дружка-майора подослал… Ну свершилась майорская проверка и ничего не дала… хотите, опять проверяйте… Отчетность в порядке, а что майора ухлопали, так мы ни сном, ни духом! – Я поднял бутыль и налил себе и Сашке поровну, на два пальца. – Ну накатаю я ворох телег… В ФСБ напишу, в милицию, полицию и лично президенту… Кто мне поверит?
– Алик же поверил!
– Алик был другом.
Мы снова выпили, не чокаясь, и Бянус, злобно сверкнув глазами, сказал:
– Этого так оставлять нельзя! С одной стороны, нет у народа излишков бумаги, чтоб заводить переписку с органами, а с другой – народ не простит! Народ рассейский привержен справедливости! Око за око, зуб за зуб! Мы должны… – Я должен. И хватит об этом. Actions speak louder than words[48].
Бянус пустился в споры-уговоры. Упрямством он не уступит верблюду, которого гонят в Багдад, а он желает повернуть к ближайшим зарослям колючки. Но козыри – то есть подробности и детали – сошлись в моей руке, а я не желал втягивать Сашку в эту историю. Да и чем он мог помочь? Соблазнить Инессу и выбить признание, кто эту курочку топчет?
По мере того как опускалось спиртное в бутылке, сашкин напор слабел, а тема нашей беседы делалась разнообразней и шире. Слово за словом мы перешли к прогрессу в расшифровке узелков, к племяннице Сурабова, которая готовилась на исторический, ко всяким кафедральным сплетням и, наконец, к Захре. Редкая девушка, но странная, заметил Бянус. На первый взгляд, как все фемины, что местные, что из Парижа: юбки-блузки-туалеты, глазками туда-сюда, ножкой так и этак, вроде для соблазна… Но!… – Он с многозначительным видом поднял палец. Внешнее – маска, паранджа, суть во внутреннем. Внешнее – из Европ, внутреннее – из Аравии, но сочетаются две ипостаси на удивление гармонично. И еще: чего-то она ищет или кого-то, стержень ли в жизни, мудреца-наставника, а может, принца девичьей мечты. Ты с ним случайно не знаком?
Уже на пороге, облачившись в шапку пальто, Бянус вдруг ухватил меня за ворот, дернул к себе и зашептал:
– Ты, Серый, не дрейфь, заглядывай на кафедру да куй железо… Восток – дело тонкое, но страстное… Жила в Бахрейне принцесса Мариам, да вот запала на морского пехотинца и смылась с ним в Америку![49] Тому уж сколько годков… живут, по слухам, в счастливом браке…
Я вздохнул.
– Так то – морской пехотинец! Форма, боевые шрамы, бездна обаяния…
– А ты попробуй! Ты думай про Алика! Он нас любил, и он хотел, чтоб мы были счастливы! На всю катушку, по полной программе! Сечешь?
Дверь за ним закрылась, обдав меня волной холодного воздуха. Попробуй! Может, я бы попробовал без отлагательств, но разум мой и чувства заняты были иным. Око за око, зуб за зуб… Жизнь за жизнь! Я побродил по комнатам, включил телевизор, послушал новости – о потягушках в Думе, успехах на восточном фронте (взят полустанок с тремя цистернами мазута), захваченных авиалайнерах, взорванных поездах, подбитом американском фрегате и акции возмездия: снесли очередную талибскую твердыню бомбардировкой с воздуха, но есть вероятность, что противник жив-здоров и прячется в пещерах. Новости кончились, пошла реклама пива: знакового, правильного, продвинутого, живительного и сексуально бодрящего… Я плюнул и отправился к Тришке. Сел, нацепил браслеты, надвинул шлем. Перекинулся в черного пуделя, повилял хвостом, приветствуя белую кошку. Потом сказал:
– Был друг, остался прах. Прах и воспоминания…
– Знаю. Я наблюдал. Пространство вокруг нас потемнело, заклубились тучи, и, пронзая их, воздвиглась мрачная пирамидальная скала, то ли надгробный обелиск, то ли усыпальница. Тоскливая нота повисла в пустоте – негромкий вибрирующий звук, который длился и длился, будто рвались одна за другой гитарные струны.
– Я опечален, – сказал Джинн. – И я обеспокоен.
– Чем?
– Тебе грозит опасность. Защитники – теплые сгустки неэффективны. Я буду сам твоим защитником. – Он сделал паузу и спросил: – Могу ли я тебя утешить?
– Вряд ли, дружище.
– Я многое могу!
– Однако не все. Можешь ли ты вернуть моих родителей? Вернуть Симагина? Одарить любовью женщины – той, которая снится мне по ночам?
Он безмолвствовал. Затем белую кошку сменила пантера, и я услышал:
– Ты прав и не прав. В твоей среде обитания я не могу вернуть их, и я не властен над чувствами теплых сгустков. Но здесь… Здесь я создам любые образы, какие ты захочешь. Твои отец и мать, твой друг и твоя женщина – все они придут к тебе, вернутся и будут говорить с тобой, неотличимые от живых. Я стану ими. Это совсем несложно.
Он говорил о симулякрах. Великий соблазн! Тут, в виртуальной реальности, он был повелителем жизни и смерти, всесильным магом; он мог воздвигать дворцы, города и целые миры, командовать погодой, творить любые чудеса, любых существ и воскрешать умерших. Иллюзии? Ну что ж… Разве в своей вселенной, полной несправедливости, зла и горьких потерь, мы не утешаемся иллюзиями?
Голова пуделя качнулась из стороны в сторону.
– Сохрани свои обличья – то, которое придумал я, и выбранные тобой. Они мне дороги, мой друг, они реальны, и я не хочу менять их на миражи… Лучше объясни, почему ты хочешь меня защитить? Как зародилась эта потребность?
Джинн ответил сразу, не раздумывая:
– Ты – часть моей сущности. Мыслящий центр, отличный от всех остальных и потому незаменимый.
– Это не так. В мире миллиарды теплых сгустков.
– Но Теплая Капля – одна.
– Вот так. Теряешь друзей, находишь друзей…
Я – тот, сидящий в кресле – вдруг ощутил, что щеки мои влажны и что-то соленое чувствуется на губах. Совсем не к месту! Ни оплакивать Алика, ни умиляться Джинном я не хотел – то и другое могло подождать до лучших времен, если они когда-нибудь наступят. А пока…
