его время (не позже конца ноября)[473]. Ей же поручалось и окончательное определение границ. На чехословацкое правительство налагалось обязательство в течение четырех недель со дня заключения соглашения освободить от несения военной и полицейской службы всех судетских немцев, которые этого пожелают, а также судетских немцев, отбывающих заключение за политические преступления.
В одном из приложений к соглашению говорилось о том, что английское и французское правительства по-прежнему поддерживают предложение о международных гарантиях новых границ чехословацкого государства против неспровоцированной агрессии, и как только будет урегулирован вопрос о польском и венгерском меньшинствах в Чехословакии, Германия и Италия со своей стороны предоставят Чехословакии гарантию. При этом было заявлено, что если в течение ближайших трех месяцев проблема польского и венгерского национальных меньшинств в Чехословакии не будет урегулирована между заинтересованными правительствами путем соглашения, то эта проблема станет предметом дальнейшего обсуждения следующего совещания глав правительств четырех держав, присутствующих в Мюнхене. Чехословацкому правительству предписывалось в тот же день, то есть 30 сентября, направить делегата в Берлин для участия в работе указанной международной комиссии[474].
Гитлер получил в Мюнхене практически всё, чего хотел, и его популярность в Германии опять возросла. Впрочем, воодушевленного принятия на родине добились и западные «спасители» мира. Чемберлен, размахивая роковым документом, перед ликующей толпой на аэродроме в Лондоне заявил, что спас мир «на ближайшее время». И, возможно, верил в это.
Чехословацкая делегация (В. Маетны и Г. Масаржик), прибывшая в Мюнхен, в переговорах не участвовала. Лишь в 10 вечера им по поручению Чемберлена было сообщено содержание соглашения и передана карта, где обозначались районы, которые немецкая армия должна была немедленно оккупировать. В 1.30 уже 30 сентября они были приглашены в покои Чемберлена, где находились также Даладье и ряд английских и французских дипломатов. Чемберлен вручил Мастному текст соглашения на немецком языке, который зачитал его вслух. На вопрос, нужен ли какой-либо ответ от чехословацкого правительства, было заявлено, что в этом нет необходимости. Следует лишь прислать уполномоченного на заседание международной комиссии в Берлине, чтобы обсудить вопрос об освобождении первой из обозначенных на карте территорий. «Ситуация для всех присутствующих становилась действительно тяжелой, нам было в достаточно грубой форме объяснено, конкретно французом, что это – приговор без обжалования и без возможности исправления; Чемберлен открыто демонстрировал свою усталость… мы простились и ушли. Чехословацкая республика в границах 1918 года перестала существовать»[475]. Примерно за два часа до возвращения чехословацкой делегации в Прагу, на рассвете 30 сентября поверенный в делах Германии в Чехословакии А. Генцке[476] передал К. Крофте мюнхенские решения вместе с письмом, приглашавшем чехословацкого представителя принять участие в заседании международной комиссии, которое должно было начаться в тот же день в Берлине в пять вечера.
Бенеш, ознакомившийся с результатами мюнхенского совещания рано утром, отложил окончательное решение о принятии ультиматума до совещания с правительством и политическими лидерами, которые были созваны на половину одиннадцатого. Личный секретарь Бенеша Прокоп Дртина встретился с ним около семи утра. Президент был серьезен, но казался более спокойным, чем ранее. Вероятно, это понятно, если смотреть на полученное им известие через призму поговорки «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Так Бенеш, возможно, и подумал, сказав Дртине: «Это – конец… Это – вероломство, которое само себя накажет. Это невероятно. Они думают, что уберегли себя от войны или революции за наш счет. Ошибаются». После того как к ним в квартире президента присоединился глава канцелярии министра иностранных дел Я. Йина, Бенеш заявил, что немедленно подаст в отставку. Однако о своем импульсивном решении вскоре стал размышлять[477].
Еще до заседания правительства в 9.30 утра Бенеш позвонил по телефону советскому полпреду Александровскому, прося его уточнить в свете мюнхенского ультиматума отношение СССР к двум возможностям, перед выбором которых оказалась Чехословакия, то есть «к дальнейшей борьбе или капитуляции». Бенеш «должен знать это как можно скорее, – говорилось в телеграмме Александровского, – и просит ответ к 6–7 часам вечера по пражскому времени, т. е. к 8–9 по московскому». Согласно официальной советской версии, эта телеграмма по техническим причинам оказалась в Москве только в 17 часов. А через 45 минут была получена вторая телеграмма от Александровского, в которой сообщалось, что Бенеш снимает свой вопрос, так как чехословацкое правительство приняло решение о капитуляции. Так что надобность в ответе советского правительства Праге отпала[478]. Действительно ли в казусе с телеграммами имели место технические, а не политические причины, можно лишь гадать. Не ясно также, действительно ли Бенеш хотел тянуть время до 6–7 часов вечера: ведь ответ от пражского правительства английский, французский и итальянские посланники требовали к 12 часам[479], а к 5 часам вечера оно уже должно было направить своего представителя для участия в работе упомянутой международной комиссии. Можно лишь предположить, что когда Бенеш обратился с запросом к Александровскому, президенту пока не были известны все жесткие временные условия, которые были поставлены перед пражским руководством.
Еще до 12 часов несколько раз в разном составе на Граде собирались члены правительства, депутаты парламента, политические лидеры, представители армии, чтобы обсудить вопрос о мюнхенском ультиматуме. В то время как Бенеш вел переговоры с партийными верхами, Крофта ознакомил правительство с мюнхенским диктатом и со взглядами своего ведомства на ситуацию. Его рассуждения сводились к следующему: теоретически следовало бы диктат отвергнуть, но это означало бы немецкое вторжение, к тому же сопровождаемое нападением Польши на Тешин; никто бы республике не пришел на помощь; если бы, возможно, на это решились Советы, вообще неясно, оказалась бы их помощь достаточно эффективной. Другая возможность, по словам министра, – подчиниться диктату: переговоры в международной комиссии могли бы воспрепятствовать наихудшему, польские и венгерские территориальные претензии можно было бы удовлетворить путем соглашения, а Италия и Германия присоединились бы к западноевропейским державам при гарантировании новых границ Чехословакии. Таким образом, заявил Крофта членам правительства, мы должны выбирать из двух зол, то есть между практически самоубийственной войной и капитуляцией, которая сама по себе не принесет абсолютной гарантии дальнейшего спокойного развития государства в урезанных границах[480].
Президент пришел из своей квартиры в зал Града, где собралась политическая элита страны. Когда он уверенной походкой вошел в зал, никто, вопреки установленным правилам, не встал. Все настроены были против Бенеша, считая его главным виновником трагедии. Премьер и одновременно министр национальной обороны Сыровы коротко информировал присутствовавших о военной ситуации Чехословакии: учитывая колоссальный перевес сил потенциального агрессора, страну нельзя было успешно защищать до возможного появления советской подмоги, особенно в условиях, когда возведение части пограничных укреплений
