был задет тем, что в посланиях Рузвельта не анализировалась причина напряженности и потенциального конфликта, и без внимания «оставлялся факт, что соглашение в данной ситуации и при предложенных условиях могло бы означать лишь подготовку пути к уничтожению Чехословакии». В ответе Гитлера на обращение Рузвельта вся ответственность за конфронтацию возлагалась на Чехословакию. В новом послании американского президента немецкому фюреру 27 сентября подчеркивалась и ответственность Германии за создавшуюся ситуацию. Предлагалось созвать на
нейтральной почве международную конференцию
всех заинтересованных государств. Такое предложение от Рузвельта получил и СССР. 29 сентября 1938 г. в газете «Известия» было опубликовано Заявление советского правительства о том, что оно готово поддержать «выдвигаемое правительством США предложение о созыве международной конференции[501] и принять в последней активное участие»[502]. Но предложение об участии в конференции
всех заинтересованных стран принято не было, и конференция в Мюнхене прошла, как видно из предыдущей главы, без участия Чехословакии и СССР. «Вмешательство Америки, – считал Бенеш, – просто означало, что надо не допустить европейскую войну; в тот момент не учитывалось, что, если это произойдет, Чехословакия дорого заплатит за это». Бенеш полагал, что американские послы в Лондоне, Париже и Берлине по сути поддерживали политику «умиротворения» агрессора, что их «нехорошее» влияние в этом плане было значительным.
В течение 27 и 28 сентября 1938 г. 21 государство Центральной и Южной Америки присоединилось и поддержало обращение Рузвельта. Акция была организована по указанию государственного секретаря США К. Хэлла. Как вспоминал Бенеш: «Для меня это стало последним тяжелым ударом в период сентябрьского конфликта». Несмотря на благие намерения, по мнению Бенеша, «в тот момент это была решительная помощь политике и тактике Чемберлена и стремлениям Бонне и Даладье»[503]. Одна из влиятельнейших в Америке газета «The New York Times» писала 1 октября 1938 г., что результаты мюнхенского соглашения «вызывают всеобщее чувство облегчения»[504].
Позиция США в период мюнхенского кризиса определялась их внешней политикой, получившей название «политика изоляционизма». Достаточно ясная картина настроений американского общества во время и после кризиса представлена в сообщении, подготовленном полпредством ЧСР в США в ноябре 1938 г.: «Для американского общественного мнения длительное время характерны два импульса. Один – это желание поддерживать демократии против диктатур, другой же, до сих пор превалирующий, – убеждение, что нация должна избежать губительных последствий всякой оборонительной войны. До тех пор пока немецкие интересы будут обращены к восточной Европе, а японские – к Китаю, нелегко будет убедить эту часть общества в том, что захватнические и агрессивные действия диктаторов на других континентах касаются жизненных интересов Америки. Вера этой части общества в изолированность [Америки] весьма укоренена, и уверенность в том, что Атлантический и Тихий океаны могут служить защитой, чрезвычайно глубока». «Учитывая, что в общественном мнении по большей части преобладают изоляционистские воззрения и решительное стремление не допустить втягивания Соединенных Штатов в международные интриги, – говорилось далее, – существующее направление внешней политики оставалось прежним, и органы государственного управления щепетильно хранили строгий нейтралитет, опасаясь реакции общественного мнения накануне предстоящих выборов». Эта позиция была изложена прямо и ясно чехословацкому посланнику В. Гурбану во время его беседы с заместителем госсекретаря Джоржем С. Мессершмитом 22 сентября 1938 г.
«Выступления американского правительства во время чехословацкого кризиса ограничивались поэтому лишь всеобщими и неопределенными заявлениями о необходимости сохранения мира, выполнения взятых на себя обязательств и решительной поддержки со стороны Америки этой программы. Слова, хотя и красивые, но в существующей ситуации, как это было заранее ясно, не имеющие большого значения… На последствия мюнхенских переговоров здешняя печать смотрит с недоверием. Мир, который был с их помощью достигнут, покоится на весьма ненадежных и шатких основах… Внимания заслуживают два эффекта, с которыми следует считаться, а именно, что вооружение Америки, вероятнее всего, будет ускорено и станет наращиваться, а не сокращаться, и что государственная администрация, по всей вероятности, на ближайшем заседании конгресса будет решительно настаивать на изменении закона о нейтралитете с целью усиления своего влияния на агрессора во время будущих кризисов»[505], – говорилось в сообщении.
Не остался в стороне от кризиса союзник Чехословакии СССР, настойчиво стремившийся к проведению политики коллективной безопасности и решительному противодействия агрессору. Как представляется, историки сегодня уже едины во мнении: Запад (Англия и Франция) предали Чехословакию. Акцент делается лишь на объяснении (не на оправдании) причин этого. Основные же споры и дискуссии ведутся вокруг того, готов ли был Советский Союз оказать помощь Чехословакии в одиночку, при условии отказа Франции от своих обязательств, и готова ли была Чехословакия принять эту помощь. Что касается первого, то исследователи, говоря о позиции Москвы, исходят из триединого посыла: одно думали, другое говорили, а третье делали. (Кстати, это характерно для позиции всех участников «мюнхенского сговора»). Относительно того, что «говорили» (дипломатические переговоры и заявления) и «делали» (военные приготовления на западной границе СССР), известно довольно хорошо из литературы и опубликованных документов. А о том, что «думали», не известно ничего, да и вряд ли когда-нибудь будет известно. На сей счет – множество догадок и более или менее убедительных гипотетических рассуждений. В этой плоскости лежат и суждения автора. Думается, что тут в первую очередь надо исходить из личности И. В. Сталина как вершителя советской внешней политики, деятеля в этом плане чрезвычайно реалистически мыслящего, жесткого прагматика, безусловно, отлично понимавшего тогдашнюю ситуацию и расстановку политических сил на международной арене. А она была решительно не в пользу Советского Союза, оказавшегося, по сути, в международной изоляции и противостоянии ко всему западному миру. Идея «разжечь пожар мировой революции» к этому времени казалась либо просто похороненной, либо имела тлеющий характер.
Другой важный вопрос – состояние советских вооруженных сил. Какова была их действительная (не на бумаге и не по численности) боеготовность. Пока, по мнению некоторых историков, не выработаны критерии для определения дееспособности Красной армии той поры. Всеобъемлющих критериев, вероятно, действительно нет. Но существует один и очень важный – чистки в Красной Армии 1937–1938 гг., фактически оставившие армию без опытного (по меркам того времени) командного состава. А армия без хорошего офицерского корпуса, как известно, хотя худо-бедно и может воевать, но не может одерживать победы. Вероятно, поэтому так расписывались, а, может быть, и преувеличивались, успехи Красной Армии в боях с японцами на озере Хасан (июль-август 1938 г.) и позже на реке Халхин-Гол (август 1939 г.). А разве заключение пакта Молотова-Риббентропа в августе 1939 г., советская мотивация которого состояла в том, чтобы отдалить от СССР надвигавшуюся войну и дать стране время для подготовки к ней, не свидетельствует о неготовности армии к успешному выполнению ее задач? Еще и советско-финская война конца
