— Да уж ничего не поделаешь! — в тон ему ответил я.
— Если бы ты был из Селитьбы, — продолжал толмач, — мы бы обменяли твою голову на голову одного из наших капуданов. А так какая может быть от тебя польза? Кожа у тебя, — тут он нагло дотронулся до моей шеи, — кожа у тебя тонкая, слабая, на барабан такая не годится. А судя по твоей одежде и по твоему кораблю, ты из бедной семьи. Твой бедный, но тщеславный отец на последние деньги снарядил тебе корабль, нанял на него кого попало, лишь бы подешевле, и отправил тебя к нам. Как он теперь сможет тебя выкупить, если у него нет ничего, кроме долговых расписок?
Это он меня пугал и оскорблял одновременно. Он, наверное, думал, что я сейчас завизжу от гнева или от ужаса и стану называть за себя как можно более щедрую сумму выкупа. Но вместо этого я презрительно усмехнулся и сказал:
— Деньги моего отца считает только мой отец. Ни одна шелудивая собака, даже сам наш Бориска, не посмеет соваться в его не только денежные, но и во всякие другие дела. Так что вам выпала великая честь взять меня в плен.
— О! — громко воскликнул толмач. — Судя по твоим последним словам, я понял, что ты крайский уроженец.
После чего он снова обратился к капудану, они обменялись несколькими энергичными репликами, потом толмач снова обратился ко мне, при этом речь его была достаточно учтива. Он сказал:
— А не мог ли бы ты, юный пан, сказать нам, как зовут твоего отца и какую должность он занимает в вашей стране?
На это я ему ответил, что никаких должностей мой отец не занимает, так как это ниже его достоинства. Мой отец просто князь, у него есть свои земли, реки и леса, города и деревни. А зовут моего отца пан князь Сымон Зыбчицкий. Сказав это, я тут же потребовал, чтобы меня перенесли на корму и там положили на мягком ковре. А еще я потребовал подать мне жареной баранины, вина и фруктов.
Однако ни одно из моих требований выполнено не было. Посовещавшись с капуданом, толмач сказал мне, что на их веку они видели и не таких бесстыжих самозванцев, которые всякий раз бывали очень быстро обличены и примерно наказаны. Так будет, сказал он, и на этот раз. Дело в том, что их хозяин, местный назир, иначе староста, сам некогда был в Крае. Так что если я сказал правду, назир сразу это поймет. А если же я лгал, то хоть у меня тонкая, слабая кожа, однако ее все- таки можно будет попробовать натянуть на маленький, изящный барабанчик, в который будет бить младшая жена назира, призывая его к исполнению его супружеских обязанностей. Сказав это, толмач ехидно рассмеялся. Я в ответ ударил его кулаком по его грязной наглой роже.
Меня же в ответ бить не стали. Ну еще бы! Ведь я теперь был в цене. Поэтому меня просто связали, еще раз осмотрели мои раны и даже смазали их какой-то мазью. После чего меня оставили лежать на палубе, прямо в ногах у надсмотрщика, старшего над гребцами. Корабль развернулся и направился, как объяснил мне толмач, к берегу, к крепости Ырзюм-Кале. Там, по его словам, и проживает их назир, грозный Скиндер-паша, некогда пять лет просидевший в нашем, крайском плену.
Сказав это, толмач ушел. А я лежал и гадал, хорошо или плохо в свое время обходились со Скиндером мои земляки. О сумме выкупа я не беспокоился, потому что, если вы помните, мой отец собрал для меня достаточно большие деньги. Перед тем как я отправился на промысел, он показал мне, где они спрятаны. Так что, думал я тогда, на палубе златоградской фелуки, дело осталось за малым — за письмом.
Но, как вы скоро поймете, я сильно ошибался.
Да и кто бы на моем месте тогда не ошибся? Ведь поначалу все шло очень хорошо. Когда мы прибыли в гавань Ырзюм-Кале, наш капудан сразу послал за назиром. Назир не заставил себя долго ждать. Уже где-то через час я услышал крики его касыбов.
Тут надо вам объяснить, что тамошние заможные паны не ездят верхом, считая это за бесчестье. Их носят в крытых носилках. Впереди носилок идут тамошние гайдуки, иначе касыбы, и палками разгоняют толпу. А толпы там везде, так как Златоградье очень густо заселенная страна.
Так вот, крики касыбов раздавались все ближе и ближе. Потом, когда назир взошел на фелуку, стало тихо. Потом, еще через некоторое время, меня развязали, поставили на ноги и развернули лицом к назиру.
Назир сидел на ковре и, как мне тогда показалось, весьма доброжелательно смотрел на меня. Я тоже стал рассматривать его. Это был благообразный, не старый еще человек, чернобородый, одетый в белые, богато расшитые золотом одежды. Тюрбан на нем тоже был белый. Вдосталь насмотревшись на меня, назир кивнул толмачу, и тот сказал:
— Если ты, неверная собака, и сейчас попытаешься лгать, то сначала тебе вырежут язык, чтобы ты больше никогда не мог этого делать, потом тебе выколют глаза, чтобы ты своими лживыми слезами не мог нас разжалобить, потом тебе отрежут уши…
И так далее. Толмач долго и подробно перечислял все те муки, которым я буду повергнут, если у грозного Скиндер-паши зародится хоть малейшая крупица сомнения в правдивости моих слов. Только после этого начался сам допрос. Скиндер-паша спрашивал, толмач переводил, а я отвечал, кто я такой и кто такой мой отец, какие именно земли, города и деревни принадлежат моему отцу, кто наши соседи, кто друзья, кто враги, кто у нас сейчас Великий князь, откуда он родом, какое у нас в Крае правление, какие законы, какие обычаи. Я ничего не приукрашивал, но и ни на кого не наговаривал. Скиндер-паша слушал меня внимательно, а вот когда толмач ему переводил, он просто терпеливо ждал, когда тот закончит. Из этого я сделал вывод, что за те пять лет, которые Скиндер-паша провел в нашем плену, он достаточно хорошо изучил наш язык.
Так оно в конце и оказалось. Когда я ответил на их последний вопрос, Скиндер-паша хлопнул в ладоши и сказал — почти без акцента:
— Ат, добро, пан Гюрги! Я вижу, ты почти не брехал. Якши!
После чего он знаком подозвал своего каштеляна, каштелян передал капудану довольно-таки увесистый мешочек, надо полагать, с золотом. Капудан принял мешочек, прижал его к груди и низко поклонился. Скиндер-паша радостно засмеялся и громко щелкнул пальцами. Ко мне тут же подскочили его касыбы, накинули на меня просторный холщовый мешок, после чего бесцеремонно повалили меня на палубу и принялись увязывать веревками. Я молчал.
Потом меня доставили в палац Скиндер-паши, где первых трое суток я провел в весьма тесном и мрачном подвале. Правда, кормили меня там хорошо. А на четвертый день меня перевели в куда более просторное и светлое место.
Так как я в дальнейшем провел там слишком много времени, то совсем не лишним будет описать это место подробнее. Итак, палац Скиндер-паши выглядел следующим образом. Это такая красивая, сложенная из белого мрамора трехэтажная побудова, представляющая из себя квадрат с внутренним двором посередине. Двор этот был засажен всякими низкорослыми южными деревьями, а также кустами и цветами. Был там еще небольшой пруд и рядом с ним криничка, то и другое аккуратно обложено камнями. Во дворе жили павлины. Это очень гадкие, злобные птицы, похожие на наших фазанов, только мясо у них не такое вкусное. Про их мясо я знаю не понаслышке. Одного павлина я приманил к себе, а потом просунул руку через решетку и задушил. Жены Скиндер-паши тогда очень громко кричали. А сам паша, когда узнал о случившемся, только пожал плечами и приказал кухарю, чтоб тот приготовил мне этого павлина. Прямо скажу: гадость, а не птица!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
