Я думал, что мы быстро его найдем, след был хороший, совсем свежий. Но все получилось иначе. Мы шли, шли, шли, но никак не могли дойти. Несколько раз я порскал Мурзика по следу, Мурзик послушно убегал, потом возвращался и смущенно поглядывал на меня. Это меня вводило в еще больший азарт, я давно уже снял с плеча аркебуз, зарядил его и нес перед собой наперевес. Ну что сказать? Дурной я был тогда. Шел, шел…
А после вижу: эге, а куда я это зашел? Я таких мест не знаю! А вокруг уже темнеет. Ат, думаю, гори он гаром, этот след, тем более что он все шире, глубже, длиннее становится, как будто этот Цмок с каждым шагом растет. Нет, думаю, пора домой!
Свистнул я Мурзика, пошли мы обратно…
Нет, только, может, с десяток шагов и прошли, а я думаю: нет, все равно уже совсем почти темно, никуда я уже сегодня не дойду, надо прямо здесь к ночлегу готовиться. Расчистил я место посуше, развел костер, сижу возле него и думаю: обманул меня Цмок, заманил в самую-самую чащу, сейчас ночи дождется и сожрет меня. А после думаю: э, нет! Я, думаю, здесь, на земле, спать не буду, я на дерево залезу, там переночую. И Мурзика, думаю, с собой заберу.
Подумав так, посмотрел я на Мурзика. Он лежит такой спокойный, тихий. Значит, думаю, ни Цмока, ни какого-нибудь другого лихого зверя рядом нет, иначе бы Мурзик их сразу почуял. У Мурзика был нюх — ого!..
Вдруг вижу: Мурзик пасть разинул, уши прижал, шерсть на загривке вздыбил… И как заскулит! Я обернулся…
О! Было уже совсем темно, уже совсем ночь…
А оттуда, куда смотрел Мурзик, выходит ко мне из пущи человек! Человек как человек, одет по-нашему, по-пански, у него тоже аркебуз и тоже сабля, шапка лихо набекрень заломлена, усы длинные, пушистые…
И говорит тот человек:
— С добром ли ты, паныч, здесь сидишь?
— С добром, — я говорю. — А ты с чем пожаловал?
— Тоже с добром, — он говорит. — Позволишь ли присесть?
— Позволю, — говорю, а сам про себя думаю: «Да чтоб ты сдох!» — есть такая примета.
Он сел, свой аркебуз рядом положил. Аркебуз, вижу, у него заряжен. Мой, правда, тоже. Мурзик молчит, уши прижал и как будто не дышит. Этот незнакомый пан говорит:
— Ты, паныч, я вижу, заблудился.
— Нет, — отвечаю я. — Мне здешние места добро знакомы.
Он на такие мои слова только головой покрутил. Ат, думаю, была не была! Если он чего недоброго задумал, так чего тут тянуть! И говорю:
— Да, мне здесь все знакомо. Здесь кругом моя земля и моя пуща. А ты кто такой? Как тебя, пан, зовут?
— Э! — говорит тот пан. — Зачем тебе это? Зови меня просто: пан. Вот и все.
— Просто пан, — я говорю, — так не годится.
Он тогда и говорит:
— Ну ладно. Если ты такой въедливый, так знай: зовут меня пан Цмок!
Сказал он так, прищурился да ухмыльнулся. Ему смешно! А меня всего заколотило! Ох, я тогда страху набрался! Долго молчал! Потом с духом собрался, говорю:
— Ты, пан, брешешь все это! Разве я не знаю, какой из себя Цмок, когда он в человека обращается? У него тогда глаз только нижним веком, по-змеиному, закрывается. А у тебя, пан, глаз обыкновенный, как у всех.
Цмок на это засмеялся — а я буду для простоты рассказа называть его Цмоком, — засмеялся он и так говорит:
— Дурень ты, паныч, дурень! Ну ты сам подумай: если я могу из гада в человека превратиться, то что мне стоит уже такую мелочь, как змеиное веко, исправить? Что, разве не так?! — и подмигнул мне…
По-змеиному!
А так посмотришь на него — обыкновенный человек. Я сижу, не знаю, что и думать. Цмоку это понравилось, он говорит:
— Молчишь. Вот это правильно. Я не люблю, когда много болтают. Я вообще люблю, когда тихо. Вот, твой отец, князь Сымон, на меня охоту запретил. Мне это тоже понравилось. А то понаезжает ваша братия, все пьяные, крикливые. Ох, не люблю!
Тут он замолчал. Долго молчал, потом спрашивает:
— Тебя звать Юрием?
Я головой мотнул — да, Юрием. Он тогда:
— А еще у вас есть Михал?
Да, я киваю, есть еще и Михал. Цмок усмехнулся и опять молчит. Вдруг опять говорит:
— Вот захочу, сожру тебя. А захочу, не сожру.
Сказал — и смотрит на меня. Я опять ничего не сказал. Он засмеялся — тихо, с присвистом. Ну, точно змей! Потом такое говорит:
— Не люди вы, а мухи. Что хлопы, что паны, все мухи. И еще дурные, ничего не понимаете. Вот так и ты сейчас. Думаешь, я тебя пожалел, потому и не жру. Нет, не жалею я тебя. Я просто чую: ты мне еще пригодишься, пан Юрий! А ты это чуешь?
— Нет, — говорю, — не чую.
А сам себе думаю: мне теперь все равно, я уже ничего не боюсь!
Он засмеялся, говорит:
— Вот это хорошо. А плохо то, что нет с тобой коня. Но ничего, я и собачкой не побрезгую.
Встал, вскинул аркебуз на плечо, кликнул:
— Мурзик, ко мне!
Мурзик вскочил и к нему подбежал. Стоит, смотрит на меня, весь дрожит. Цмок ему:
— Мурзик, за мной!
Пошли они. Темно кругом, я у костра сижу, они уходят. Ат, думаю, да пропадай оно все пропадом, я ничего не боюсь! Хватаю я свой аркебуз, беру прицел, кричу:
— Цмок! Ты куда? Кто позволил?!
Он обернулся, глянул на меня и засмеялся. А, думаю, ты так! Ну, я и выстрелил! Гром, дым! Как огнем полоснуло! Я зашатался и упал…
Очнулся я, смотрю, уже совсем светло. День ясный, пуща, дрыгва. Но ни Цмока, ни Мурзика — нет никого. И костер уже весь давно догорел, и уголья остыли. Я вскочил, туда-сюда побегал — вот, вижу, их следы: вот его в сапогах, а вот Мурзика. Я по следам побежал. Бежал-бежал, бежал-бежал…
Вижу — а вот наш маёнток. А следов уже нет.
Я домой пришел, было уже под вечер, Михал мне говорит:
— Ты где это целый день пропадал?
А что я ему отвечу? Я же ничего не понимаю. Какой целый день, когда их было целых два? И еще такая ночь, что лучше и не вспоминать! Вот я и промолчал, только сказал, что я это так просто ходил, думал кого подстрелить.
На этом все и кончилось. А Мурзик с той поры пропал.
Было это? Не было? Не знаю. Но такое было у меня воспоминание. И оно теперь постоянно мне голову лезло. К чему бы это, думал я тогда, но ничего не мог придумать.
Да мне тогда, честно скажу, было не до того. Наступила весна, я ждал, когда придет ответ, точнее, когда пришлют деньги. Деньги, повторяю, были небольшие, так что за них я не беспокоился.
Как потом оказалось, я был прав, потому что беда пришла с совсем другой стороны. А было это вот как. Я сидел и обедал. Вдруг является Скиндер, один, без касыбов. Я сразу понял, что сейчас будет очень важный разговор, поэтому поспешно встал, вытер руки об халат и подошел к решетке. Кинжала со мной не было, кинжал остался на ковре, я потом часто сокрушался об этом.
Но ладно! Так вот, мы стояли, разделенные решеткой, и молчали. Потом Скиндер гневно сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
