Читаем без скачивания Сказки темного леса - Djonny

По результатам этих курсов (считавшихся «инспекторскими») соискателям вручалось удостоверение общественного лесного инспектора Комитета по Лесу Л. О. Этот документ предоставлял своему обладателю следующие полномочия: «применять физическую силу и специальные средства… задерживать и доставлять… устанавливать личность по системе ЦАБ[103]… и оформлять в административном протоколе…» всех без разбору, кого только ни увидят тащащим под мышкой свежесрубленную ель.

Штаб кампании развернули на Витебском вокзале. Там засели Батов и ЗД-шники под руководством Жука, а «Гринхипп» получили в своё распоряжение бывший пикет ДНД[104] на Финляндском. Задачи Комитет поставил такие — полностью перекрыть траффик елей и устраивать допшмон по электричкам, высылая рабочие группы на патрулирование в «челнок». Всех задержанных за браконьерство нужно стаскивать в пикет и оформлять, кроме тех, кого выездные группы оформят на месте.

Идет борьба, объяснял нам Лустберг, за количество протоколов — в них, и только в них отражается действительный вклад в дело природоохраны, сделанный каждым из нас. Инспекторам необходима, пел нам Тони, кристальная честность — взяток с нарушителей не брать, изъятые ели оформлять документально и передавать наверх полностью, до одной.

Мы не то что бы слушали его, но прислушивались понемногу. Если люди из «Гринхипп» нам пришлись не по вкусу, то о Лустберге у нас к тому времени сложилось благоприятное впечатление. Тони провел несколько любопытных игр и обладал в тусовке если не популярностью, то известностью точно.

Мы провели с Лустбергом переговоры и сошлись вот на чем. Мы помогаем ему провести кампанию — а он не мешает нам жить и не лезет в наши дела. Договорились, что мы сформируем автономные группы, а один из наших инспекторов будет занимать должность оперативного дежурного посменно с человеком от «Гринхипп». На том и порешили.

Атмосфера штаба Елочной Кампании — постоянный вой, шум и чудовищная суета. Все вокруг завалено елями, большое количество ОЧЕНЬ НЕДОВОЛЬНЫХ людей спрессованы в маленьком помещении и дожидаются своей участи в очереди на оформление. Каждый норовит доказать собственные права:

— Похуй мне и на тебя, и на весь твой Комитет! Кто вы такие, что… Другие стараются инспектора наебать:

— Были документы, были! Я на даче забыла купон из лесничества, и… Наихудшие из невольных посетителей втупую давят на жалость, душат тебя слезами:

— Милок, — выла гражданка Баева (задержанная за три дня четыре раза, каждый из них — с мелкооптовыми партиями по двадцать, пятнадцать, тридцать и так далее метровых елей). — Милок, я бабка старая, ты уж меня пощади. У меня внучки на новый год останутся без подарочков, ты уж…

Увидав, что слезами горю не поможешь, Баева без видимого перехода переключалась на чернейшую брань:

— Ах ты, сука, ебучий паразит! Я ж тебе…

Начинается кампания прекрасно, когда в Комитете тебе вешают на уши лапшу о «вежливости и корректности по отношению к правонарушителям». Потом такие, как Лустберг, врут с три короба о «кристальной честности», а Батов рассказывает тебе, как правильно расположить предметы у себя на столе. Перед началом кампании ты приходишь в штаб, чувствуя себя борцом за дело природоохраны и видишь, как там все благообразно: пустой пикет и за чистым столом новоиспеченные бойцы зеленого фронта.

У всех, на кого ни посмотри — убеждения, каждый хочет поучаствовать в общем деле, никакой критики и в помине нет. Создается впечатление сопричастности чему-то, только вот хуй знает — чему? Охватывает мандраж, хочется СРОЧНО что-нибудь сделать для природоохраны, причем всё равно что. Все кажется таким благостным и важным, словно вот-вот — и вся Природа будет тобою одним заботливо спасена. Но подготовка к кампании заканчивается, начинается работа, и тогда в штабе появляются первые посетители.

Сначала ты еще говоришь людям «здравствуйте», но потом вся твоя вежливость куда-то исчезает. Люди ненавидят тебя за то, что ты ловишь их и отнимаешь ихние елки — и постепенно ты начинаешь отвечать им тем же. Раздражение и злоба плавятся в тигле разума вместе с недавними взглядами, и на людей с елью начинаешь смотреть, как на персональных врагов. Рождается ненависть, которую ничем не унять, а пикет природоохраны постепенно словно бы превращается в казематы гестапо. Исподволь ты полностью «перекидываешься», а вид ели у человека в руках начинает действовать на тебя, как на грузинов выражение: «Я маму твою ебал».

Но на просто злобу всему человечеству похуй, и тогда она начинает искать выхода в каких-нибудь поступках. В зачистках «челноков», когда НАДО гнать людей кучею впереди себя по вагонам с помощью пиздюлей, в облавах на вокзалах и рейдах на нелегальные елочные базары. Люди «Гринхипп» не поддержали нас в этом начинании — их удел был охотиться за одинокими пенсионерами и избегать серьезных конфликтов. Наши же товарищи постепенно вошли во вкус и конфликтов стесняться совершенно перестали.

Это сказалось на «успеваемости» — мы начали вырабатывать сумасшедшее количество протоколов. Пикет был забит до такой степени, что часть задержанных приходилось запирать в помещении старого туалета, где мы хранили изъятые ели. В этом туалете однажды вышел презанятнейший случай.

Как-то, набившись в помещение туалета едва ли не вдесятером, мы курили план из четырех жирных косых. Дым клубами рвался из маленького помещения и поднимался к билетным кассам. Это привлекло внимание сотрудников милиции, патрулирующих здание вокзала. Мы так и застыли, когда трое ментов вошли в к нам в туалет и остановились, в упор глядя на нас. Мы не успели ничего сделать — ни сбросить косяки, ни даже выдохнуть дым — так неожиданно все это произошло.

— Сержант, чем это пахнет? — тихо спросил ихний старшина. — Запах такой странный! Сержант прошел вперед и вынул у Крейзи из онемевших пальцев косяк. Затем он несколько раз глубоко затянулся, а потом подошел и передал косяк старшине.

— По моему, хвоя, — неуверенно предположил он. — Впрочем…

— Угу, — отозвался сержант, затягиваясь. — Точно, еловая хвоя. Вы вот что, — обратился он к нам, теперь уже вполне серьезно. — Вы курите тут осторожнее! Мы люди нормальные и все понимаем. Но шмон от вашей ганджи стоит такой, что дымом полволкзала заволокло. А тут неподалеку ошиваются ОМОНовские патрули. Они такой хуйни не поймут! Сержант!

— Ага, — отозвался сержант, доставая из-за пазухи поллитру водки. — Нам бы, значит, елочки нужны, но не те вицы, что обычно носят, а настоящие. О'кей?

— О'кей, — отозвался я, так как был сегодня оперативным дежурным по направлению. — Выбирайте, приличные елки во-он где…

Когда транспортники отвалили, мы вздохнули с облегчением. Присели на елки, выпили по глотку водки и раскурили притушенные было косяки. Но не успели мы затянуться, как двери туалета опять распахнулись. В проем вместилась тройка бойцов ОМОНа — облаченные в броню и вооруженные с ног до головы. Мы заметили, что один из них несет увесистый полиэтиленовый пакет, бережно придерживая его за провисшее днище.

— Что за хуйня? — начал их старший. — Коноплю курим? Охуеть надо, прямо на вокзале, пиздец! А если вас менты выпалят?

— Не ссыте, — миролюбиво успокоил нас тот омоновец, что нес пакет. — Мы люди нормальные и все понимаем. Вот, собрали вам немного попить-поесть. А из-под вас нам нужны приличные елки, а то у черных стоит одно говно кривое. Зер гуд?

— Зер гуд, — кивнул я, находясь от всего этого словно бы в некотором отупении. — Вон тот угол, выбирайте.

Омоновцы присмотрели себе кое-чего и стали собираться. Уже уходя, их старший повернулся к нам и многозначительно произнес:

— Вы бы поаккуратней тут с коноплей. Нам-то похуй — все почти на югах повоевали, знаем, что к чему. А вот транспортники вас за это с потрохами сожрут. Бывайте, парни! Когда они вышли, Крейзи утер лоб и с интересом огляделся.

— Ну что, — наконец спросил он у нас. — Legalize?

— Legalize, — признал я. — А еще какие-нибудь органы охраны правопорядка на вокзале есть? Кроме транспортников и ОМОНа?

— Пожарники, наверное, — неуверенно отозвался Строри. — И должен быть хоть один КГБ-шник. Не хотелось бы…

— Отставить панику! — успокоил нас Крейзи, демонстрируя недокуренный косяк. — Безопасности вокзала данное деяние не угрожает, а пожарника…

— Пожарника, — перебил его я, — мы пошлем на хуй. Хуй ли нам пожарник, когда мы из самого Комитета по Лесу? Нам ли стесняться пожару?

Поскольку с людьми «Гринхипп» мы работали рука об руку, то начали поневоле приглядываться, смотреть, что это был за коллектив. И постепенно наше «прохладное» отношение к ним изменилось, сменившись откровенной уже неприязнью. Каждый божий день мы только и слышали от них, что о необходимой инспектору «кристальной честноcти». О необходимости полностью отдавать «наверх» изъятые ели — якобы для передачи их в приюты и детские дома. Мы изымали сумасшедшее количество «н.д.л.п.»,[105] и Тони нас за это очень хвалил. Уверял, что мы вместе делаем большое и благородное дело.