Читаем без скачивания Революция - Анатолий Федорович Дроздов

Грохот повторился, пол заходил ходуном, с потолка посыпалась известка, дзинькнуло и треснуло оконное стекло.

Через паутину расколов в стекле открылась фантастическая картина: башенку над Залом Баронов отбросило или просто испарило, оттуда к небу било пламя, и не магическое, а видимое обычным зрением.

Лишенный собственного тела, Друг воротился из мира грез в опасную действительность быстрей напарника.

– Федя… Быстрей линяем! Шиздец стучится в дверь.

Сказать-то просто, а вот сделать – не всегда. Дверь была не просто заперта – придавлена крошащимся и оседающим перекрытием.

– Окно!

Федор ударил кинетикой… И ничего не произошло. Даже битое стекло не пошевелилось.

– Друг! Магия отключилась.

– Попробуй сам.

Он ударил ногой. Конечность плохо слушалась. С третьего или четвертого тычка железная решетка все же вывалилась наружу.

– А ты говорил – фигней страдаю, когда жег прутья, – не удержался Федор, хотя по большому счету ему было все равно.

– Ты прав. Но если не хочешь остаться правым и мертвым – лезь в дыру!

Сюртук зацепился за зубья прутьев, оставшихся от решетки. Федор дернулся и, разрывая ткань, полетел вниз. Приложился знатно – сверзился со второго этажа.

– Ничего не сломал?

– Вроде нет…

– Значит, 2 августа можешь макать людей в фонтан.

– Чего?!

– Традиция. В России десантники собираются 2 августа, бухают, бузят и бросают всех в фонтаны. Ты теперь парашютист-десантник… Ладно, после объясню. Валим!

С огромным трудом переставляя ноги, ушибленные при падении, Федор ковылял прочь. Вокруг грохотало. В считанных метрах падали здоровенные камни, каждый мог расплющить голову как гнилой помидор. Но ощущение опасности не тревожило, хоть Зеркальный Щит, скорей всего, не работает – магия покинула его. Накатили апатия и жесточайшее равнодушие. Окрики Друга, заставившие выбраться из рушащегося здания, больше не оказывали никакого действия.

Плевать на все!

Лечь и лежать.

Умереть или просто валяться с пустыми глазами – не важно.

После испытанного безумного наслаждения вся остальная жизнь – сплошная серость. Больше ничего подобного не повторится никогда.

Споткнулся. Прямо на земле лежал мужчина в форме обер-лейтенанта, глаза закатились, на физиономии – блаженство. На мертвой физиономии.

Обошел. Переступить не хватило духа. Через три шага валялся следующий счастливчик. Остановился.

Куда идти? Зачем идти…

– Дебил, мля! – кричал Друг, преимущественно – матом, брызгая нематериальной слюной. – Таешь нахрен, сукин сын, как говно на солнце, а Юлия Сергеевна ждет! Она не знает, какая ты размазня. Хер собачий, а не мужик!

Он сорвался на предельно грубые выражения, сыпал ими как в прежней жизни, когда в автомастерской уронил на ногу аккумулятор от «Ниссана».

Не то чтобы матюги проняли человека, выросшего в заводской среде. Не такое слыхали. Но вот упоминание Юлии… И слова: он сейчас сдохнет как последнее чмо вместо того, чтобы стремится к ней… Они пробудили в беспросветной тьме какую-то искру.

Он представил ее лицо. Вообразил, как она говорит: «слабак».

Но губы не шевельнулись – даже в воображении. Юлия никогда бы так не оскорбила Федора. Тем более, что убеждена: он не слабак. Она верит в него больше, чем он сам!

Шаг за шагом, обходя тела, Федор двинулся дальше, грязный, нелепый в рваном сюртуке, пыльных штанах и неделю не чищеных штиблетах. Куда? Прямо. Лишь бы подальше от катаклизма, навстречу сгущающимся поздним сумеркам июня. Впереди ползла и удлинялась собственная тень, отбрасываемая гудящим за спиной оранжевым пламенем.

Вскоре позади что-то взорвалось, и свет исчез. Федор нашел на небе Полярную звезду и отправился на юг, обходя встречающиеся по пути хутора и юнкерские поместья.

– Мы с тобой настоящие русские парни, Федя, – грустно пошутил Друг. – Нам с тобой доверили поиграться с классной импортной штукой, и ты ее тут же поломал. Абыдна, да?

Федор не ответил, сосредоточенно переставляя ноги.

Кайзер стонал и кричал – до исступления, до пены на губах.

В крохотной пассажирской кабинке аэроплана, переделанного для императорских нужд из бомбардировщика, он вцепился в подлокотники сиденья, сжав их пальцами до черноты. Потом повалился вперед. Потерял сознание, ударившись лицом в переборку пилотской кабины.

Пока над телом монарха хлопотал адъютант, летчик был вынужден сменить курс. Перед носом машины в небо бил сноп огня невероятной высоты. Аэроплан несколько раз встряхнуло, будто поблизости рвались снаряды зенитной артиллерии. Снижаться около Вевельсбурга оказалось невозможным. Пилот ввел аппарат в правый вираж и велел штурману проложить путь к Падеборну. Вышли к нему на закате дня.

Когда колеса коснулись взлетно-посадочной полосе, Вильгельм начал приходить в себя. С трапа спустился без посторонней помощи. Услышав о причине перемены курса, потребовал авто и немедленно получил «Мерседес» начальника аэродрома.

В машине увидел свое лицо в водительском зеркале заднего вида и сначала не поверил отражению. На кайзера, которому не исполнилось и шестидесяти, в зеркало смотрел древний изможденный старик… Вот почему в Падеборне от него шарахались и не сразу выражали положенное почтение.

Кожа дряблая, складчатая, в пятнах. Глаза – провалы. Худые щеки как ямы на давно запущенном шоссе. Волосы поредели и стали совершенно белесыми… Живой труп!

И слабость. Проклятая, разливающаяся по всему телу. Лишающая воли…

Боль. Под ложечкой. А еще в груди, где сердце.

Привычно воззвав к магии, Вильгельм принялся приводить себя в порядок. Закрыл глаза. Сосредоточился, сконцентрировался.

Странно.

Боль не утихла ни внизу, ни вверху. Слабость не исчезла. А открывшиеся глаза показали в зеркале того же старика, только в выражении потертого лица прибавилась обреченность.

Магия не действует!

Он схватился за амулет, приколотый к лацкану мундира. Он изображал воздушную волну – по первому дару Вильгельма, позже он развил остальные. Прижал амулет к щеке.

Ничего.

Собственно, даже не нужно было трогать амулет пальцами. Достаточно потянуться мыслью, и он тут же откликался – почти как живое существо. Нет, не живое, зато деятельное. Трудно объяснить, но за десятилетия владения амулетом Вильгельм настолько привык к нему, что его молчание было примерно как парализованная нога. Вот она есть, но не