Однако в восьмидесятых годах, когда стало ясно, что экономические и политические интересы США устойчиво смещаются к Японии, к Тихому океану, элиты Западной Европы занервничали, заволновались за свое будущее. Затем, с крахом коммунизма оказалось, что в мире ближайшего будущего и США и Россия станут проводить собственную, национально эгоистическую политику, которая будет проявлять все меньше интереса к Старой Европе, экономически пассивной, научно-технологически отстающей не только от Японии и США, но и от ряда стран Дальнего Востока и юго-восточной Азии. Оказалось, что западноевропейцы либо должны найти в себе волю экономически и политически объединиться с целью создания надгосударственных монополий, способных бросить вызов транснациональным корпорациям США и Японии, потенциально России, либо они будут обречены на прогрессирующее отставание в культуре менеджмента, культуре конкурентной борьбы, культуре перспективного планирования, то есть их экономики начнут “хиреть” и морально, и технологически, превращаться в колониальные придатки других промышленных сверхдержав, которые все менее будут склонны считаться с их интересами. Проще говоря, либо они начнут искать собственную экономическую стратегию развития, которая позволит им удержаться в лидерах научно-технологической модернизации экономики, либо им предстоит беднеть и смириться с тем, что их вклад в мировой прогресс остается достоянием истории.
Предоставленные сами себе страны Западной и Центральной Европы, в известном смысле брошенные сверхдержавами, должны срочно вырабатывать собственное видение современного мира, понимание собственной активной политики в нем. И первое, что им предстоит решать — где у них самые перспективные торговые интересы, которые дадут толчок к созданию единых научно-технологических корпораций. Перспективные же торговые интересы в складывающемся мире у промышленно развитых и стремящихся быть такими государств в обобщенном виде направлены в одну сторону: таким государствам нужен прорыв товарной продукции к самым динамичным рынкам стран дальневосточной и юго-восточной Азии, к рынкам Индии и Китая, к потенциально очень динамичному рынку России. Для Европы, в отличие от США, самый удачный путь к таким рынкам — сухопутный, и пролегает он через Россию. Но путь этот нужен не только Европе, а и России.
Всю свою историю Московское государство мучилось проблемой отсутствия торговых связей с Индией, с Китаем. Все лучшие представители русской политической мысли мечтали об этой торговле как основе основ здорового хозяйственного и общественного, духовного развития, как основе основ процветания государства. Об этом мечтали не только в России. После эпохи протестантской Реформации, в обстоятельствах хозяйственного подъема в ряде стран Европы о налаживании через Россию широкой торговли с Индией и Китаем хлопотали и ганзейские купцы, и купцы английские. Позже, с ростом значения и возможностей морской торговли, с появлением надежных морских средств передвижения на большие расстояния и после Великих географических открытий эти европейские мечтания поутихли. Однако вдруг, в самом начале ХIХ века, им придала качественно новое содержание разгоравшаяся со времени египетской экспедиции почти маниакальная мечта первого консула Франции Наполеона Бонапарта сухопутной войной вытеснить англичан из Индии и, минуя морские пути, установить тесные торгово-политические отношения своей буржуазной республики с этой богатейшей страной Азии и, когда представилась политическая возможность, именно через территорию России. За военное сближение Франции и России с целью совместного похода в Индию через Среднюю Азию и поплатился жизнью русский император Павел I, позволивший себе слишком горячо увлечься этими планами Бонапарта, чем напугал английскую аристократию и финансовых воротил Ост-Индской компании.
Мечтал о прорыве Германии через Россию к Персии и Индии и Гитлер, — то есть в концентрированном виде немецкий промышленно-торговый интерес, — подогреваемый как идеями об арийских корнях, так и национал-социалистической символикой одного происхождения с древнеиндийской свастикой. И этому была простая причина. Все богатство и могущество Великобритании были следствием той причины, что Англия установила на несколько столетий монопольный контроль над всей торговлей Индии с остальным миром, определяя характер этой торговли для получения наибольшей для себя выгоды. Нельзя было лишить Британию банковской и политической власти над миром, не вырвав у нее Индию. Все самые принципиальные военно-политические столкновения в Европе последних столетий, так или иначе, были порождены политическими идеями — уничтожить английскую монополию на торговые связи с ее индийской колонией. И, по сути, весь современный мир стал таким, каков он есть, из-за длившегося несколько веков английского колониального господства в Индии.
История учит, что Европа со времен Александра Македонского всей своей традиционной политической и экономической мыслью, духовной культурой стремилась и потенциально готова вновь загореться потребностью мощного устремления к широкомасштабным и объемным торговым сухопутным отношениям с самыми развитыми цивилизациями Азии, к торговле и общему сближению с ними через территорию России. Трудно даже представить, какие перспективы процветания и экономического развития для внутренних, малоразвитых и бедных областей России, Украины, Белоруссии, русского Казахстана открыли бы высокопропускные транспортные артерии для перемещения товаров из Европы в Индию, в Китай, к Дальнему Востоку — и обратно. Чудовищно, дико, в высшей степени преступно, что к концу двадцатого столетия мы не имеем даже подходов к осуществлению этой императивной потребности России! Трудно избавиться от впечатления, что коммунистический режим волей или неволей, сознательно или нет, но толкал Россию к экономическому невежеству, и ее развитие происходило вопреки политическим целям большевизма.
Интерес современной Европы, ее жизненный интерес есть в концентрированном виде интерес Германии — самой мощной промышленной силы, самой динамичной товаропроизводительной структуры европейской экономики. Как поймет этот интерес Германия, так вынуждена будет понять его и остальная Западная и Центральная Европа. Исторический же интерес Германии, ее государственный инстинкт всегда выражался краткой формулой: Drang nach Osten! Движение на Восток! Перенесение столицы объединенной Германии в Берлин, вернее сказать, возвращение столицы в Берлин есть лишь отражение этого инстинкта, этого исторического тяготения немецкой экономики и политики к европейскому Востоку с его поразительными перспективами, захватывающими дух возможностями. Экономические проблемы восточных земель Германии, которые невозможно разрешить без крутого поворота всей политики страны к приоритету направленных на восток хозяйственных и торговых интересов, только усилят этот могучий национальный инстинкт: Дранг нах Остен! Даже бывшая в исторически недавнем прошлом владычицей морей и океанов Англия, лишившись ко времени Второй мировой войны возможностей иметь военный и торговый флот мирового уровня, сможет вернуться к широкомасштабной торговле с Индией только через трансконтинентальные сухопутные средства доставки грузов, только вместе с остальной Западной Европой, в единой упряжке с другими европейскими странами, то есть только присоединясь к германскому экономическому инстинкту — Дранг нах Остен! Этому способствует и транспортный тоннель под Ла Маншем, который начнет формировать новые элементы британской культуры, британского видения мира, как видения мира из западной части континентальной Европы. Перспективы Британии в ХХI веке связаны единственно с европейскими интеграционными процессами, и ей придется мучительно изменять самое себя, приспосабливаться к тому, чтобы политически делать упор на зависимость внешнего товарооборота и внутренней экономической стабильности от сухопутных коммуникаций, при явном превращении морских коммуникаций во второстепенные.
