Читаем без скачивания Разговоры в зеркале - Ирина Врубель-Голубкина

Поэтому структура выставки была необычной: картины были размещены не в соответствии с географическим или историческим принципом, а также не в соответствии с направлением, к которому они принадлежали. Я назвал эту выставку «Наш век», а не просто «Век» или «Искусство нашего века», то есть, говоря «наш», я имел в виду нечто субъективное (позже я объясню, в чем оно заключается). Так или иначе, речь не идет об исторической, объективной концепции века как истории или века как истории искусства. Невозможно организовать историческую выставку целого века – это непосильное предприятие. Также невозможно устроить выставку, посвященную истории искусства столетнего периода. Наша выставка не претендует на создание исчерпывающей картины. Характерной – это, да, но не исчерпывающей.

Когда я говорю о «нашем веке», то имею в виду еще и все то, что связывало с ним художников. Многие были влюблены в него, его события оказывали на них огромное влияние, да и они сами оказывали влияние на события, подчас становясь их жертвами. Меня интересовали всевозможные ситуации, в которых оказывались люди нашего века и художники в их числе.

И.В. – Г.: Какие события вы избрали? Какие события стали теми ключевыми узлами, на которых сосредоточилось визуальное искусство нашего века?

М.Ш.: В дополнение к основному названию выставки существует дополнительное: «Человеческие сферы, миры картин». С одной стороны, я хотел сказать, что в центре событий этого века находился субъект, с другой же, я имел в виду, что в своих произведениях человек стремился к созданию новых, автономных, миров. Кроме этого, я разделил выставку на четыре раздела, которые, несмотря на очень общие названия, посвящены довольно определенным вещам. Первый раздел назывался «Тело и дух», второй – «Свет и тень», третий – «Земля и небо» и четвертый – «Утопия и смерть».

И.В. – Г.: Как, по вашему мнению, повлияли события нашего века на духовное развитие человека и какую художественную форму получило это влияние в произведениях художников?

М.Ш.: Различные разделы выставки мы посвятили различным аспектам, оказывающим влияние на нас и на нашу жизнь. В начале рассматривался внутренний аспект – новая концепция человека как такового: его освобождение от различных табу и ограничений, которые существовали в прошлом; освещение личности изнутри, которое так характерно именно для нашего века, и тд. С другой стороны, рассматривался социологический аспект: человек двадцатого века превратился в обитателя мегалополиса, где он мечется между противоположными полюсами – богатством и бедностью, радостью и страхом и проч., он существует в искусственном пейзаже, созданном его собственными руками, в мире коммуникации, мультимедиа, механизации – со всем тем, что она собой символизирует, начиная с технического прогресса и заканчивая абсурдом; в мире витрин, будь то голливудские витрины или какие-нибудь другие, в мире окон в другие миры, такие, например, как утопия.

С переходом к утопиям нашего века выставка как бы политизируется. Мы стремимся показать, что утопии закончились не только крахом всех утопий, но и унесли множество человеческих жизней. Утопии отличались друг от друга: был коммунизм, был фашизм… Есть подраздел, посвященный имевшим место конфронтациям, «борьбе мифов», – будь то Вьетнам, Куба, разделение Германии, расизм, Бейрут или что-то другое. Нас интересовало не исторически верное и объективное описание событий, но отдельные ситуации, впечатлившие художника до такой степени, что он почувствовал необходимость дать им субъективное выражение в своих произведениях. Художник, реагирующий на исторические события, имеющие отношение к его родине и народу, не становится историком, его произведения отражают его личные переживания, его субъективную реакцию на ситуации, в которых он сам оказывался или о которых слышал от других.

Один из разделов посвящен теме диктатур, образам диктаторов. Здесь есть два аспекта: художники-авангардисты, верившие в эти идеи, все еще находились на утопической стадии; однако несколько десятилетий спустя наступает стадия демистификации культа личности Ленина-Сталина, отразившаяся в произведениях таких художников, как, например, Михаил Гробман («Лениниана»). Другой раздел посвящен так называемой «немецкой проблеме», включая разделение Германии, поставившее Восточную Германию перед проблемой двойной диктатуры (коммунизм, пришедший на смену фашизму). Речь идет о произведениях, создававшихся в «реальном времени» как результат истинных переживаний художника. Я верю, что субъективное искусство отражает дух нашего века с большей яркостью, нежели все подробные исторические описания.

И.В. – Г.: Вы считаете, что направления и стили не менее важны, чем содержание?

М.Ш.: Повторю, наша выставка не ставила своей целью объять необъятное – осветить все, что имело место в искусстве двадцатого века. Такие направления, как абстракт или сюрреализм, вне всякого сомнения, принадлежат истории современного искусства, однако ни то ни другое не интересовались веком как таковым и его действительностью, ставшими центральной темой выставки. Сегодня нет никакой надобности защищать то или иное направление в искусстве, «расстановка сил» уже не сможет измениться ни при каких обстоятельствах. Мы пытаемся соединить то, что кажется на первый взгляд несоединимым.

И.В. – Г.: Такая концепция представляется мне довольно неординарной. Искусство двадцатого века действительно отличается некоторым единством содержания, есть, конечно, исключения, но тенденции едины. Ваша выставка демонстрирует не только техники и стили, но и единство содержания, общую систему мышления, она дает представление о так называемом субъекте этого века.

М.Ш.: Есть картина Макса Бекмана, написанная в 1907 году, «Битва». Слева изображен человек в падении. Рядом с ней размещена работа американца Роберта Лонго, изображающая падающую фигуру, но уже в трех измерениях. Если не брать в расчет разницу изобразительных средств, можно заметить, что эти два произведения близки по духу. Глядя на них, мы понимаем, что существует некая общность философии, несмотря на все различия в средствах выражения. Я мог бы привести много примеров этого явления.

Мы воспринимали историю искусства как борьбу нового со старым, представлявшимися нам двумя мирами. Приобретая перспективу, вместо противоположностей начинаешь видеть общность, последовательность, единство языка, объединившее людей разных культур. Приведу один очень интересный, на мой взгляд, пример. Выставка включает в себя группу картин, начиная с Филонова, Дюбюффе, раннего Ольденбурга и вплоть до Пенка, глядя на них, замечаешь, что разные поколения художников в разных странах, несмотря на все стилистические различия, говорят на одном языке. Этих четырех художников характеризует близость к народному творчеству своих культур. То, что Дюбюффе в 50-х годах стал первым теоретиком этого направления, не меняет дела. В более поздний период немало художников следовали этой философии бессознательно, порой даже не будучи знакомы с теорией Дюбюффе. Такая концепция дает возможность переосмыслить взаимосвязь между различными направлениями и тенденциями в искусстве.

И.В. – Г.: Другим не менее интересным аспектом вашей выставки является географическая модель мира, которую она создает. Каждая культура представлена на ней в соответствующей пропорции. Она дает нам представление о том, кто «делал» современное искусство… Какова ваша собственная концепция?

М.Ш.: Естественно, когда речь идет о современном искусстве, центральная роль в нем принадлежит Европе и Америке. Американское искусство составляет примерно четвертую часть экспозиции. Европейские художники составили три четверти ее: немецкое искусство представлено 21 художником, вслед за ним следуют французы (18 художников), за ними русские (14 художников, что составляет очень высокий процент относительно других выставок), далее следуют Италия, Англия, Испания и проч. Необходимо отметить, что на нашей выставке были представлены также произведения художников Латинской Америки, Японии, Кореи и даже Китая. Не думаю, что имеет смысл говорить о 20-м веке, не уделяя должного внимания искусству стран Востока, кажущегося на первый взгляд находящимся на периферии современной традиции, однако сегодня все более выходящего на первый план.

И.В. – Г.: Вы считаете, что региональный художник входит в мир европейского искусства лишь после того, как овладеет неким международным языком?

М.Ш.: Все сложнее. Думаю, что происходит следующее: несколько десятилетий назад в восточном искусстве существовали две основные тенденции: одна – на полную европеизацию, другая – обратная, на возвращение к национальным и региональным корням, однако это возвращение было довольно искусственным и превратилось со временем в декадентский академизм. Попытка европеизации привела к абсолютно не интересному подражанию. На протяжении нескольких десятков лет художники метались между двумя этими полюсами, не находя никакого выхода из создавшегося тупика. Впоследствии пришло понимание того, что возвращение к «корням» ни в коем случае не должно строиться на голом подражании тому или иному стилю, так же, как и тенденция к универсализму. Европеизм не что иное, как внутреннее самоощущение художника, подобно национальным «корням». Сегодня мы становимся свидетелями рождения долгожданного синтеза, когда художники усвоили обе традиции: национальную и универсальную – западную, наконец, переставшие быть для них «мертвым грузом». Именно отсюда берет начало стадия синтеза, когда стирается граница между чисто региональным и полностью универсальным. Уже в более ранние периоды латиноамериканское искусство достигло определенных успехов в этом направлении, сумев гармонично соединить национальное и универсальное начала.