— Пока нет, — рассмеялся Веспасиан. — Но представление было великолепным.
— Благодарю, — отозвался Нарцисс.
— Мне просто любопытно, — продолжил Веспасиан. — Неужели нет таких унижений, на какие ты не пошел бы ради достижения своих целей?
— Своих? Ну, не совсем уж своих. А впрочем, да, но все мои цели неразрывно связаны с целями Рима. Когданибудь ты поймешь это, Веспасиан. — Нарцисс помолчал. — Когданибудь ты осознаешь, что любое государство не рассыпается в прах лишь потому, что существует некоторое количество бюрократов, постоянно следящих, чтобы ничто нигде не стопорилось, а продолжало крутиться, и готовых ради этого, если понадобится, на все. Даже жрать дерьмо. Такова мера их преданности отечеству, хотя историки никогда не упоминают о них. Но сильным мира, желающим сделать свое правление долгим, полезно знать, на чем зиждется их кажущаяся незыблемой власть. Тебе тоже неплохо бы это запомнить.
— О, я запомню. Ты дал мне урок. Мало кто мог бы решиться смешать патетику с клоунадой. Но ты решился. Скажи, почему?
— Мы живем в циничное время, — ответил Нарцисс. Прямое обращение к патриотическим чувствам вызвало бы одно раздражение. А так, я надеюсь, до них хоть чтото дойдет. Как полагаешь, дойдет?
— Посмотрим. Завтра все будет ясно.
— Могу ли я провести эту ночь у тебя?
— Никто другой тебя и не примет, — усмехнулся Веспасиан. — Кликнуть эскорт, чтобы тебя проводили в мой лагерь?
— Нет, не нужно, в одиночку мне будет спокойнее. Кроме того, я должен уладить еще коечто.
С этими словами Нарцисс поплотнее закутался в воинский плащ и торопливо зашагал к главному лагерю. Веспасиан же, вернувшись в расположение своего легиона, распорядился послать за Макроном и, когда тот явился, сказал:
— Центурион Макрон, ввиду твоих отменных боевых качеств, известного всем благоразумия и отсутствия скверной привычки молоть языком, тебе поручается особо ответственное задание. Когда мы высадимся в Британии…
Праздник, начавшийся гладиаторскими боями, подогретый вином и оживленный выходкой вольноотпущенника, затянулся далеко за полночь. Гульба не прекращалась до тех пор, пока солдаты не выдули все горячительное, какое смогли отыскать, и не расползлись по палаткам, чтобы проспаться. Те, кого не несли ноги, засыпали гденибудь под телегами и в канавах. Малопомалу праздношатающиеся исчезли, лагерь затих, даже не выставив часовых, и уже практически никто не мог видеть, как в сумрачную предрассветную пору по его территории неспешно — от палатки к палатке — пополз крытый фургон. Эта маленькая тюрьма на колесах, сопровождаемая десятком центурионов, останавливалась там, где ночевали солдаты, чьи имена значились в находящемся у Вителлия списке, и Пульхр без шума арестовывал их. В большинстве своем арестованные были ветеранами, присягавшими еще Августу и потому с презрением относившимися ко всему, что шло вразрез с установками прошедших лет. Пьяные, плохо соображающие, застигнутые врасплох, они не оказывали сопротивления. Даже когда им связывали руки и ноги перед тем, как забросить в фургон. Лишь один из схваченных попытался позвать на помощь, но Пульхр не колеблясь перерезал ему глотку и пригрозил сделать то же самое с каждым, кто вздумает издать хоть звук. Когда небо стало светлеть, маленькая процессия — уже без Вителлий — беспрепятственно покинула пределы лагеря и направилась к дальнему лесу.
На одинокой прогалине арестованных принялись вытаскивать из повозки и бросать на колени, выстраивая в неровную линию. Пульхр с кривой ухмылочкой прошелся вдоль ряда, потом достал свой кинжал.
— Так вот, изменники, вы свое отвеселились. Теперь пришла моя очередь. Мне нужны имена. Мне нужно знать, кто отдает вам приказы. Правда, по моим предположениям, большинству из вас эти имена неизвестны, но мне, честно говоря, на это плевать. Кто из вас что знает, чего не знает, мне безразлично, для меня важен результат. Узнаю имена, вы будете жить. Нет — значит, нет. Вот и все.
Пульхр выразительно щелкнул пальцами и подошел к седовласому ветерану, стоявшему в начале ряда.
— Ты первый. Имена?
Старый воин, презрительно скривившись, плюнул допросчику под ноги. Тот, не раздумывая, схватил его за волосы, откинул голову и полоснул кинжалом по горлу. На лесной мох хлынула темная струя крови. Палач, усмехнувшись, ослабил хватку. Ветеран рухнул наземь, несколько раз дернулся и затих.
— Прекрасно. Кто следующий?
Через какоето время Пульхр разыскал Вителлия и передал ему небольшую табличку. Тот, хмурясь и хмыкая, побежал пальцем по именам. Неожиданно рука его замерла.
— Ты уверен в последнем имени? — резко спросил он.
— Мне его назвали. За большее я отвечать на могу.
— Что ж, это объясняет, откуда бунтовщики так скоро проведали о визите Нарцисса. Кто назвал тебе это имя?
— Аврелий, старший трибун Девятого легиона. У него крепкие связи в Риме.
— Я знаю, благодарю, — язвительно отозвался Вителлий. — Полагаю, возможности переговорить с трибуном Аврелием уже нет?
Пульхр покачал головой.
— Ты сам сказал, что им должно исчезнуть. Извини, но я привык тщательно выполнять то, что мне говорят.
— Жаль. Мне бы хотелось потолковать с ним. Выяснить, не солгал ли он тут. Но теперь, хочешь не хочешь, придется поверить ему.
— Надо ли докладывать об этом Нарциссу?
— Нет. Я думаю, что не надо. По крайней мере, пока.
— Хорошо. Тогда мне лучше вернуться в лес. Проследить, чтобы все было шитокрыто.
Ближе к полудню заспанные, гревшиеся в солнечных лучах часовые заметили выехавшую из леса повозку. Ее сопровождал небольшой отряд хмурых центурионов, и только ражий восседавший на козлах детина бодро насвистывал какойто мотивчик. Полог повозки, дощатое днище которой было испачкано чемто темным, мотался на ветерке и позволял увидеть, что в ней валяется несколько кирок и перемазанных в глине лопат.
ГЛАВА 33
Мачта и такелаж отбрасывали четкие тени на залитую послеполуденным солнцем палубу транспортного корабля, на носу которого стоял матрос, промеряющий линем глубины. Судно шло через горловину пролива, и капитан для уменьшения хода приказал команде взять еще пару рифов на парусах. В то время как моряки споро взбирались по веревочным лестницам, Катон с не меньшей резвостью огибал палубные надстройки, гонимый жгучим желанием поскорей перевеситься через борт.
Как только корабль вышел из порта и закачался на мягких волнах, юношу, как и многих его сотоварищей, стало периодически выворачивать наизнанку. Вот теперь и он, обмирая от слабости, отправлял содержимое своего желудка в пенистую бурлящую воду, а Макрон, стоя рядом, с видимым удовольствием жевал сласти, купленные им перед отправкой в портовом ларьке. Не удержавшись от искушения, он предложил пареньку угоститься и, увидев на лице того ужас, довольно заржал.
