– Да. – Джед провел Дору к парадной двери с изумительными витражами по бокам, повернул ключ в замке и отступил, пропуская ее внутрь.
Двухцветный холл с многоярусной хрустальной люстрой, вымощенный мраморными черными и белыми квадратами, величественная дубовая лестница.
В полусапожках на каучуковой подошве Дора двигалась почти бесшумно, не нарушая колдовской тишины.
Во всех пустых домах есть что-то таинственное: прозрачный воздух, гулкая тишина, некая ирреальность. И любопытство: кто жил здесь и как? И свои фантазии: там я поставила бы любимую лампу, а здесь – маленький столик.
Однако сейчас любопытство Доры было окрашено мыслями о Джеде. Она пыталась представить его в этом доме и не могла. Она не чувствовала его здесь. Даже в этот момент, когда он стоял рядом, ей казалось, что он не переступил порог, не вошел в дом вслед за ней и оставил ее одну.
На обоях с крошечными чайными розами остались более светлые прямоугольники – там, где висели картины. И так не хватало цветов. Высоких ваз с пышной фрезией и дерзких стрел лилий. А маленький красивый коврик смягчил бы официальность холодного мрамора.
Дора пробежала ладонью по сверкающим перилам лестницы, словно созданным для попки ребенка, скользящего вниз, или элегантных женских пальцев.
– Ты хочешь продать его.
Джед настороженно следил, как Дора словно зачарованная бродит по холлу, идет в парадную гостиную. Его мышцы напряглись, как только он вошел в дом. Дора не ошиблась: он мысленно не видел здесь ни красивых цветов, ни уютных ковриков.
– Дом давно продается. Элейн и я унаследовали его пятьдесят на пятьдесят, но ее не устраивали поступавшие предложения. Мне было все равно. – Подавляя сильное желание сжать кулаки, Джед сунул руки в карманы куртки. – Поскольку у нее был собственный дом, я некоторое время жил здесь. – Он остановился в дверях гостиной. Дора прошла к холодному вычищенному камину. – Дом теперь мой, и агент по продаже недвижимости снова взялся за работу.
– Понимаю.
На камине должны стоять семейные фотографии в рамках. Много-много фотографий, запечатлевших смену поколений. А в глубине – старинные каминные часы, тихо отсчитывающие время.
Дору охватило отчаяние. Куда девались тяжелые подсвечники с тонкими белыми свечами? Где глубокие мягкие кресла с маленькими скамеечками для ног, придвинутыми к огню?
Огонь разогнал бы этот холод, думала Дора, рассеянно растирая руки. В этом доме гораздо холоднее, чем должно быть.
Дора нашла библиотеку, из которой вынесли все книги; еще одну гостиную с видом на мощеный внутренний дворик без единого ящика с цветами; столовую, огромную и пустую, лишь с хрустальной люстрой, и наконец кухню с прелестным кирпичным очагом.
Здесь должен быть центр этого дома, думала она, его сердце. С солнечным светом, струящимся через окно, и ароматом свежеиспеченного хлеба. Но сейчас здесь не было тепла, только холодная гулкая тишина нежеланного, покинутого жилища.
– Отсюда очень красивый вид, – сказала она, просто чтобы заполнить чем-то пустоту, а про себя подумала: должна быть песочница во дворе и качели, свисающие с толстой ветви развесистого клена.
– Нам не разрешалось заходить сюда.
– Прости? – Дора отвернулась от окна, уверенная, что неправильно поняла его.
– Нам не разрешалось заходить сюда, – повторил Джед, не сводя с нее глаз, будто не видя ни ореховых шкафчиков, ни столов красного дерева. – Только слугам. Здесь было их крыло. – Он махнул рукой на боковую дверь, но не повернул головы. – Как прачечная и другие служебные помещения, кухня была для нас под запретом.
Дора хотела рассмеяться, обвинить его во лжи, но вдруг поняла, что он говорит правду.
– А если тебе хотелось печенья?
– Нельзя есть между завтраком, обедом и ужином. Повару платят за то, чтобы готовить, а мы должны отдавать должное еде в восемь утра, в час дня и в семь вечера. Я иногда забегал сюда по ночам просто из принципа. – Только теперь Джед огляделся, но в глазах его не было никаких эмоций. – Я до сих пор чувствую себя здесь правонарушителем.
– Джед…
– Ты должна увидеть все остальное.
Он развернулся и вышел.
Да, он хотел, чтобы она увидела все: каждый камень, каждую панель, каждое пятно краски. И надеялся, что, обойдя с ней весь дом, никогда больше не переступит его порог.
Дора догнала Джеда у основания лестницы, где он ждал ее. Он взял ее под руку:
– Пойдем наверх.
Он помнил, как здесь пахло раньше: воском, и погребальными цветами, и дорогими духами его матери и сестры, и гаванскими сигарами отца.
И он помнил время, когда здесь не было так тихо. Как визжали гневные обвиняющие голоса или как они тихо и с отвращением шипели. Как слуги опускали глаза, закрывали уши, отвлекали себя домашними делами.
Он помнил, как в шестнадцать лет совершенно невинно увлекся одной из новых горничных. Когда его мать застала их флиртующими на верхней площадке лестницы… прямо здесь, вспомнил он, она немедленно уволила девушку.
– Комната моей матери. – Джед кивнул на ближайшую дверь. – Комната отца дальше по коридору. Как видишь, между ними несколько дверей.
Дора хотела сказать ему, что с нее достаточно, но видела, что он еще далеко не удовлетворен.
– Где была твоя комната?
– Там.
Дора прошла по коридору и заглянула в указанную комнату. Она оказалась просторной, полной воздуха и солнечного света. Окна выходили на заднюю лужайку, огороженную живой изгородью. Дора села на узкий диванчик под окном.
Во всех старых домах есть призраки. И если дом простоял двести лет, он не может не хранить воспоминания о тех, кто жил в нем. Джед не желает делиться своими призраками, а ведь как легко избавиться от них. Она могла бы сказать ему это, но стал бы он слушать?
Просто нужны люди. Кто-то, со смехом спускающийся с лестницы или сонно прикорнувший у камина. Дети, бегающие по коридорам и хлопающие дверями.
– Там когда-то был огромный орех. Я по нему пробирался вниз и сбегал в город. Однажды ночью кто-то из слуг заметил меня и доложил отцу. На следующий день отец приказал срубить дерево, поднялся сюда, запер дверь и избил меня до полусмерти. Мне было четырнадцать. – Джед сказал все это совершенно равнодушно, достал и раскурил сигарету. – Тогда я и начал поднимать гири, гантели, штангу. – Его глаза сверкнули сквозь пелену дыма. – Я знал, что больше никогда не позволю ему даже прикоснуться ко мне. А если он попробует, я буду достаточно силен, чтобы справиться с ним. Через пару лет так и случилось. И меня отправили в закрытую школу.
Едкая желчь поднялась к ее горлу, но она заставила себя сглотнуть.
– Ты думаешь, что я не смогу понять тебя, потому что мой отец никогда не поднимал на нас руку. Даже когда мы этого заслуживали.
Джед уставился на кончик сигареты, смахнул пепел на пол.
– У моего отца были большие руки. Он нечасто пользовался ими, но когда пользовался, не контролировал себя.
– А твоя мать?
– Она предпочитала швырять вещи, дорогие вещи. Один раз она швырнула мне в голову мейсенскую вазу, и я потерял сознание. А потом она взяла две тысячи долларов из моего университетского фонда на возмещение убытков.
Дора кивнула, продолжая смотреть в окно, борясь с тошнотой.
– Твоя сестра?
– Они обращались с ней то как с фарфоровой куклой, то как с преступницей. Один день – приемы, на другой – запертые двери. – Джед пожал плечами. – Они хотели воспитать ее безупречной леди, девственной дебютанткой, безукоризненно следующей традициям Скиммерхорнов, и как венец всему – удачный брак. Когда она нарушала эти устои, ее изолировали.
– Прости?
– Запирали в ее комнате на пару дней, иногда на неделю. Потом подкупали лихорадочными набегами на магазины и приемами. В конце концов она получала все, что хотела. – Джед затянулся сигаретой, пытаясь избавиться от горечи во рту. – Общее несчастье не сблизило нас. Нам было наплевать друг на друга.
Дора очень медленно повернула голову, посмотрела на него через плечо.
