class="p1">И я ответил:
- Ага.
КЛЭРМАУНТ обошел 3 лошадей впереди и на финише опережал чуть ли не на 6 корпусов. В полном одиночестве.
- Господи ты боже мой! - сказал я. - Моя лошадь.
- Ох, Гарри! Гарри!
- Пошли выпьем, - сказал я.
Мы нашли бар и заказали. Только на этот раз не пиво. Виски.
- У него КЛЭРМАУНТ III был, - сообщила Мадж бармену.
- Ну да, - согласился тот.
- Ага, - подтвердил я, стараясь походить на завсегдатая. Как бы они там ни выглядели.
Я обернулся и посмотрел на табло. КЛЭРМАУНТ оплачивался 52.40.
- Мне кажется, в этой игре можно обставить, - сказал я Мадж. Видишь, если ставишь на победителя, необязательно выигрывать каждый заезд. Одно-два попадания - и расходы покрыты.
- Правильно, правильно, - согласилась Мадж.
Я дал ей два доллара и мы раскрыли Формуляр. Я ощущал уверенность. Пробежал по лошадкам, глянул на табло.
- Вот он, - сказал я. - ВЕЗУНЧИК МАКС. Сейчас идет 9 к одному. Если не поставишь на ВЕЗУНЧИКА МАКСА, ты сошла с ума. Совершенно очевидно, что лучше никого нет, и идет он 9 к одному. Все просто глупые.
Мы подошли к кассе, и я забрал свои 52.40.
Потом пошел и поставил на ВЕЗУНЧИКА МАКСА. Причем шутки ради взял 2 двухдолларовых билетика на победителя.
Забег на милю и одну шестнадцатую. И финиш - как кавалерийский натиск. У ленточки чуть ли не 5 лошадей оказалось. Мы подождали результатов фото. ВЕЗУНЧИК МАКС бежал под номером 6. Тут вспыхнул номер победителя:
6.
Господи боже ты мой милостивый. ВЕЗУНЧИК МАКС.
Мадж обезумела, тискала и целовала меня, прыгала вокруг.
Она тоже купила себе лошадку. Та поднялась до десяти к одному. Оплачивалась $22.80. Я показал Мадж лишний билетик на победителя. Она заорала. Мы вернулись в бар. Там по-прежнему наливали. Мы еле успели взять себе по стаканчику, как они закрылись.
- Пускай очереди схлынут, - сказал я, - а там и мы обналичимся.
- Тебе лошади нравятся, Гарри? - спросила Мадж.
- Их можно, - ответил я, - их определенно можно побить.
И мы стояли с запотевшими стаканами в руках и смотрели, как толпа ломится по тоннелю к стоянке машин.
- Ради Бога, - сказал я Мадж, - подтяни чулки. Ты похожа на прачку.
- Ой! Прости, папочка!
Она наклонилась, а я посмотрел на нее и подумал: скоро я смогу позволить себе чего-нибудь чуточку получше вот этого.
Ага.
ИЗВЕРГ
Мартин Бланшар был дважды женат, дважды разведен, а сколько раз сожительствовал, он и счет потерял. Сейчас ему стукнуло сорок пять, он жил один на четвертом этаже малосемейки и только что потерял свою двадцать седьмую работу из-за хронических прогулов и общего отсутствия интереса.
Жил на чеки по безработице. Желанья его были просты: ему нравилось как можно чаще напиваться - в одиночестве, спать допоздна и сидеть в своей квартире - тоже в одиночестве. Еще одна странность Мартина Бланшара заключалась в том, что одиноко ему никогда не было. Чем дольше он мог пребывать в разлуке с человечеством, тем лучше себя чувствовал. Все браки, сожительства, перепихоны убедили его, что сам по себе половой акт не стоит того, чего женщина требует взамен. Теперь он жил без женщины и часто дрочил. Образование его завершилось в старших классах, однако когда он слушал радио - его единственная близкая связь с миром, - предпочитал симфонии, желательно - Малера.
Однажды утром он проснулся довольно рано - около половины одиннадцатого, - проведя ночь за киром по-тяжелому. Спал он в майке, трусах и носках; он выбрался из довольно грязной постели, вышел на кухню и заглянул в холодильник. Повезло.
Там стояло две бутылки портвейна, а портвейн - вино не из дешевых.
Мартин сходил в ванную, посрал, поссал, вернулся на кухню и откупорил первую бутылку портвейна, нацедил себе хороший жирный стакан. Потом сел за кухонный стол, из-за которого открывался отличный вид на улицу - в северном направлении.
Стояло лето, жаркое и ленивое. Прямо под окнами находился небольшой домишко, в котором жила пара стариков. Они уехали в отпуск. Хоть домик и был маленьким, перед ним расстилалась длинный и обширный газон, ухоженный, весь такой зеленый.
От его вида в Мартине Бланшаре разливалось странное ощущение покоя. Поскольку стояло лето, дети в школу не ходили, и пока Мартин рассматривал длинный зеленый газон, прихлебывая хороший остуженный портвейн, он заметил эту маленькую девочку и двоих мальчишек: те играли в какую-то игру. Стреляли друг в друга, что ли.
Пух! Пух! Девочку Мартин узнал. Она жила во дворе через дорогу с матерью и старшей сестрой. Мужчина в семье либо свалил, либо умер. Девчонка, заметил Мартин, была оторви да выбрось - вечно норовила то язык кому-нибудь высунуть, то гадость сказать. Он понятия не имел, сколько ей лет. Где-то между шестью и девятью. Неосознанно он наблюдал за нею всю первую половину лета. А когда проходил мимо по тротуару, всегда казалось, что она его боится. Вот этого он никак не понимал.
Наблюдая, он заметил, что одета она в какую-то матроску, беленькую, а поверх, на лямочках - очень коротенькая красная юбочка. Когда девочка ползала по траве, эта коротенькая красная юбочка задиралась - то есть, если ее можно было так назвать, - а под нею находились очень интересные трусики: тоже красные, но бледнее юбочки. И на трусиках располагались рядами такие красненькие рюшечки.
Мартин встал и налил себе выпить, не отводя взгляда от этих трусиков, пока девочка все ползала и ползала. Хуй его отвердел очень быстро. Он прямо не знал, что делать. Он покрутился по кухне, вывалился в гостиную, затем снова оказался на кухне - смотрел. Ах эти трусики. Ах эти рюшечки.
Господи Иисусе Христе под голым солнцем, это невыносимо!
Мартин налил себе еще полстакана, залпом выпил и выглянул в окно снова. Трусики выглядывали еще сильнее, чем раньше. Господи!
Он вынул из трусов хуй, поплевал на правую ладонь и начал его натирать. Боже, как прекрасно! Ни одна взрослая женщина никогда его так не возносила! Хуй его стал тверже, чем когда
