ну, прежде чем наступит завтра.
Ты и Инглсайд кажетесь мне сегодня удивительно близкими. С тех пор как я здесь, такое чувство возникло у меня впервые. Дом всегда казался мне таким далеким… таким безнадежно далеким от этой отвратительной мясорубки, полной грязи и крови. Но в этот вечер дом совсем рядом со мной… мне кажется, я почти вижу тебя… слышу, как ты говоришь. И вижу лунный свет, белый и неподвижный, на старых родных холмах. С тех пор как я оказался здесь, мне все время казалось, что нигде во всем мире уже не может быть тихих спокойных ночей и ровного лунного света. Но почему-то в этот вечер вся та красота, которую я всегда любил, кажется, стала вновь возможной… и это хорошо, это дает мне ощущение глубокого, надежного, полного счастья. Дома сейчас, должно быть, осень… гавань лежит сонная, гленские холмы затянуты дымкой, а Долина Радуг — волшебный приют цветущих повсюду диких астр… «прощай лето», как мы их всегда называли.
Рилла, ты знаешь, у меня всегда бывали предчувствия. Помнишь Крысолова? Нет, разумеется, ты не помнишь… ты была тогда еще слишком маленькой. Однажды вечером, давным-давно, когда Нэн, Ди, Джем, Мередиты и я играли вместе в Долине Радуг, у меня было странное видение или предчувствие — назови как хочешь. Я видел, как Крысолов спускается в нашу долину, а за ним следует смутно различимая толпа. Остальные думали, что я просто воображал его… но я его увидел — всего лишь на миг. А прошлой ночью, Рилла, я снова увидел его. Я нес караул и увидел его, марширующего через нейтральную полосу от наших окопов к немецким, — та же самая высокая, призрачная фигура, играющая на дудочке странную, необычную мелодию, — а за ним следовали юноши в военной форме. Рилла, говорю тебе, я видел его… это не фантазия… не иллюзия. Я слышал его музыку, а потом… он исчез. Но я видел его… и я знал, что это означает… я знал, что я среди тех, кто следует за ним.
Рилла, завтра Крысолов уведет меня своей дудочкой «к праотцам». Я уверен в этом. Рилла, мне не страшно. Когда ты услышишь эту новость, вспомни о том, что я сказал. Здесь я завоевал свою свободу — свободу от всякого страха. Я больше никогда ничего не буду бояться… даже смерти… и жизни тоже, если мне все же предстоит остаться в живых. А жизнь, я думаю, было бы труднее вынести, чем смерть… так как она уже никогда не могла бы быть для меня такой прекрасной, как прежде. Со мной навсегда остались бы воспоминания о жутких событиях — событиях, которые всегда делали бы жизнь отвратительной и мучительной для меня. Я никогда не смог бы забыть их. Но ждет ли меня жизнь или смерть, я не боюсь, Рилла-моя-Рилла, и не жалею, что пошел на войну. Я удовлетворен. Я никогда не напишу поэм, которые когда-то мечтал написать… но я помог сделать Канаду безопасным местом будущего… будущего не только Канады, но всего мира… когда «кровавый дождь» Лангмарка и Вердена принесет урожай счастья… не через год или два, как наивно думают некоторые, но в следующем поколении, когда со временем семя, посеянное сейчас, даст ростки. Да, я рад, что пошел на войну, Рилла. На волоске висит не только судьба нашего маленького рожденного морем острова, который я люблю… не только судьба Канады или Англии. На волоске висит судьба человечества. Вот почему мы сражаемся. И мы победим… никогда, ни на миг не сомневайся в этом, Рилла. Так как сражаются не только живые… мертвые тоже сражаются. Такую армию невозможно победить.
Ты по-прежнему часто смеешься, Рилла? Надеюсь, что смеешься. Миру в предстоящие годы будут больше, чем когда-либо, нужны смех и отвага. Я не хочу читать проповедь… нет на это времени. Но я лишь хочу сказать нечто такое, что поможет тебе перенести худшее, когда ты услышишь, что я ушел «к праотцам». У меня предчувствие насчет тебя, Рилла, так же как насчет себя самого. Я думаю, что Кен вернется к тебе… и что тебя ждут долгие годы счастья. И ты расскажешь своим детям о той Идее, за которую мы сражались и умирали… ты научишь их, что за эту Идею надо не только умирать, надо ею жить, а иначе заплаченная за нее цена окажется заплаченной зря. Это будет часть твоего долга, Рилла. А если ты… если все вы, девушки, ожидающие нас на родине, сделают то же самое, то мы, те, кому не суждено вернуться, будем знать, что вы «сдержали слово».
Я собирался написать сегодня и Уне, но у меня уже не хватит времени. Прочитай ей это письмо и скажи, что оно для вас обеих… для вас, двух дорогих, милых, верных девушек. Завтра, когда мы пойдем в атаку… я буду думать о вас обеих… о твоем смехе, Рилла-моя-Рилла, и о непоколебимой вере в голубых глазах Уны… почему-то я очень ясно вижу в этот вечер и ее глаза. Да, вы обе — ты и Уна — «сдержите слово»… я уверен в этом… А теперь… доброй ночи. На рассвете мы идем в атаку».
Рилла много раз перечитывала это письмо. Ее бледное юное лицо зажглось новым, неведомым прежде огнем, когда она наконец встала среди астр, которые так любил Уолтер, на полянке, залитой сиянием осеннего солнца. По меньшей мере на этот миг она поднялась над своей болью и одиночеством.
— Я сдержу слово, Уолтер, — произнесла она решительно. — Я буду работать… и учить… и учиться… и смеяться, да, я буду смеяться… всю жизнь, благодаря тебе и благодаря тому, что ты отдал, когда отозвался на зов долга.
Рилла собиралась хранить письмо Уолтера, как священное сокровище. Но, увидев выражение лица Уны Мередит, когда та прочитала письмо и снова подала ей, Рилла на миг задумалась. Может ли она отдать письмо Уне? О нет, не может… письмо Уолтера, его последнее письмо! Разумеется, оставить его себе никакой не эгоизм. Копия была бы всего лишь бездушной бумажкой. Но Уна… у нее не было почти ничего… а ее глаза были глазами женщины, которая получила жестокий удар в самое сердце, но знает, что не должна ни плакать, ни просить сочувствия.
— Уна, ты хотела бы оставить это письмо у себя… навсегда? — нерешительно спросила она.
— Да… если ты можешь отдать его мне, — глухо отозвалась Уна.
— Тогда… оставь его себе, — торопливо ответила Рилла.
— Спасибо, — сказала Уна.
Больше она ничего не
