и смотрел в темноту. Она звала его, взывая к мраку внутри его собственной души. Он готовился уйти. Он был готов. Он жаждал этого.
Заунывный вой раздался снова, теперь уже гораздо ближе. Габриэль вгляделся в темноту леса.
Пара желтых глаз смотрела на него. Тени сместились, и он увидел огромного черного волка, стоящего между двумя соснами. Широкие плечи и грудь под густой шерстью вздымались мускулами. Волк поднял царственную голову, морда длинная и узкая, взгляд умный, хитрый.
Габриэль сжал рукоятку лопаты, не обращая внимания на жжение мозолей. Затем расслабил пальцы. Он бросил лопату на землю с глухим стуком. Если волк пришел за ним, значит, так тому и быть. Он не станет сопротивляться судьбе.
Волк не атаковал.
— Давай!
Волк просто наблюдал за ним своими желтыми глазами.
— Чего ты ждешь!
Волк не двигался.
Габриэль не шевелился. «Заслужи свое искупление», — сказала Надира. Он не заслуживал его. Но она да.
Впервые за долгое время Габриэль вспомнил о своей матери. Именно Мика был близок с их матерью, именно Мика принимал близко к сердцу ее веру и наставления.
Габриэль больше походил на отца — узел беспомощного горя и гнева. Но сейчас Габриэль отдал бы все на свете, чтобы снова поговорить с мамой, почувствовать тепло ее объятий, в последний раз услышать слова, которые всегда звучали в ее сердце: «Поступай правильно, сынок». Что бы она подумала о том, каким он стал?
Он потерял свой путь. Но, возможно, сможет найти его снова.
Он не сбежит. Он не станет себя убивать. Он не мог, не после того, что сделала для него Надира. Смерть представлялась слишком легким выходом. Гораздо труднее было жить со своими грехами. Гораздо труднее остаться, искупить, заслужить милость, которую дал другой, да еще такой дорогой ценой.
Он снова посмотрел на волка, встретившись взглядом с желтыми глазами, которые, казалось, пронзали его душу. Спустя долгий миг зверь скрылся за деревьями, став тенью, неразличимой среди темноты.
Габриэль набрал горсть земли и растер ее между пальцами над могилой Надиры. Он должен остаться. Если существует такая вещь, как искупление — если оно возможно для таких, как он, — то Габриэль его найдет. Он должен это сделать. Он приложит все усилия, чтобы заслужить его.
Он заслужит его ради Надиры и маленькой девочки в желтом.
Ради Мики. Его брата, его всего. Это было последнее желание матери, чтобы Габриэль заботился о Мике, чтобы ее мальчики оставались добрыми и храбрыми вместе. Мир развалился на куски, но он не хотел потерять и брата. Он будет бороться за Мику.
Он заслужит искупление ради Амелии. Она не сможет полюбить его снова, Габриэль знал это. У него не было ни заблуждений, ни ложных надежд. Он предал ее, почти уничтожил. Никакие его поступки не могли сделать его достойным ее любви. Но, может быть, когда-нибудь Амелия сможет его простить.
Габриэль посмотрел сквозь деревья на темную фигуру брата на краю поляны. Мика все еще его ждал. Это уже что-то.
Это начало.
Глава 40
Амелия
Амелия смотрела на ночное небо. Последние пять часов она провела, полулежа в кузове грузовика, измученная, но без сна. В голове крутилось слишком много тревожных мыслей и бесконечных вопросов.
Сайлас вел машину, а Финн сидел рядом. Амелия разместилась в кузове вместе с Уиллоу, Микой, Бенджи и полудюжиной одеял. Уиллоу сидела лицом в ту сторону, откуда они ехали, с винтовкой на коленях, охраняя тыл. Бенджи, как котенок, свернулся калачиком у нее под боком. Джерико, Хорн и Селеста ехали в другом грузовике, а Габриэль в наручниках — в кузове.
Они останавливались не менее десятка раз, чтобы расчистить дорогу, убирая с пути заглохшие машины и случайные ветки деревьев. За пять часов они преодолели двадцать шесть миль, до города оставалось еще тридцать, а после него — еще сто. Но теперь, по крайней мере, у них появилась цель.
Они направлялись в Убежище, чтобы спасти ее мать и найти лекарство. Это место олицетворяло безопасность, закон, порядок и надежду для всех. Хотя для Амелии оно значило гораздо больше.
Рядом с ней сдвинулся Мика. Он не прикасался, но она все равно чувствовала его присутствие, его тепло.
— Хочешь увидеть что-то прекрасное?
Амелия улыбнулась в темноте.
— Конечно.
Он указал на небо.
— Падающая звезда.
Ночь выдалась ясной. Без постороннего света небо стало таким черным, каким она его раньше никогда не видела, насыщенным и глубоким, безграничным. Звезды сияли четко и ярко, как крошечные осколки льда или стекла. Она напряглась, старательно всматриваясь в небо, пока зрение не затуманилось. И тогда она увидела это: огненную полосу на черном бархате.
— Пока можешь видеть окружающую красоту, с тобой все будет хорошо, — заявил Мика. — Вот что значит надежда.
Была ли у нее надежда? Амелия думала, что да, но препятствия, стоящие перед ней, казались непреодолимыми. На каждого врага и страх, с которыми она справлялась, на их месте вырастали еще два. «Как Гидра — чудовище из мифов», — с горечью подумала она. Тезка вируса, уничтожившего привычный мир.
— Иногда надежда кажется невозможной.
Мика изобразил пальцами фигуру в воздухе.
— «Надежда — крылатая птица».
Амелия слегка улыбнулась.
— Я это знаю. Эмили Диккенс.
— Точно. — Он проследил за очередной звездой, проплывающей по небу. — Мы не можем сдаться. И не сдадимся. Мы проделали уже такой путь. Мы выясним, с кем торгуют Охотники за Головами, и найдем способ спасти Элизу. Я уверен, что найдем. А ты поможешь ученым создать лекарство, чтобы положить конец всему этому безумию.
Сердце Амелии сжалось при мысли о матери. Она только обрела Элизу вновь, а ее уже отняли.
— Ты так думаешь?
— Я знаю, — заявил Мика без тени сомнения в голосе. Амелия восхищалась его верой, убежденностью в том, что есть нечто большее, чем все это, что есть смысл за тем, что они не могут увидеть или осмыслить.
— Я не понимаю.
— Что?
Еще одна падающая звезда пронеслась по небу, выстрелив ярким огнем.
— Почему я еще жива.
— Моя мать была католичкой. — Мика снова сдвинулся с места, когда грузовик подпрыгнул на выбоине. — Вера была для нее всем. Она говорила, что у каждого есть свое предназначение.
— Но почему я? — Почему Амелия оказалась единственной выжившей после вируса «Гидры»? Как она выжила, когда никто другой не смог? Что сделало ее особенной? Имеет ли это какое-то отношение к нелегальному лекарству от эпилепсии, которое разработал ее отец? Или дело в самой эпилепсии, в каком-то аспекте ее мозга, который болезнь безвозвратно изменила, и это сделало ее особенной? — Может
