Канья стоит у обветшалого дома и смотрит на играющих во дворе детей. Сурата и Нивата среди них нет – видимо, оба внутри. Может, готовят погребальную урну или ушли приглашать монахов, которые станут петь и помогут их отцу благополучно воплотиться в другом теле.
Она тяжело вздыхает. Нелегкая ей выпала задача, ох, нелегкая.
«Почему я? Ну почему? Зачем я должна была служить у бодхисаттвы? Почему не кто-то другой?»
Канья всегда подозревала, что он знал о ее больших требованиях и к себе, и к другим, но всегда был собой – непогрешимым, безупречным, выполнял работу, потому что верил в нее, – совсем не таким, как его циничная, сердитая помощница; совсем не таким, как остальные, служившие в надежде на хорошую зарплату и на то, что какая-нибудь юная торговка непременно обратит внимание на белую форму и на человека, имеющего власть прикрыть ее маленький бизнес.
Джайди сражался, как тигр, а умер, как вор: ему отрезали руки и ноги, потом выпотрошили, кинули на съеденье псам, чеширам и воронам – почти ничего не осталось. Окровавленную голову с членом во рту прислали в министерство. Это было объявлением войны, только никто не знал, с кем воевать, хотя все и подозревали Торговлю. Одна Канья, его лейтенант, могла бы открыть тайну последнего похода капитана, но решила молчать, и теперь ей страшно стыдно.
С гулко стучащим сердцем она идет вверх по лестнице. Зачем этот треклятый достопочтеннейший Джайди полез в министерство торговли, почему не внял предупреждениям? Как теперь смотреть в глаза его сыновьям? Надо обязательно сказать им, что отец был хорошим бойцом и имел чистые помыслы. «А теперь мне еще и забирать его вещи. Спасибо вам большое, капитан. Они все-таки принадлежат министерству».
Канья стучит в дверь и отходит на пару ступеней вниз – дает время приготовиться. Ей открывает один из мальчиков, вроде бы Сурат, делает глубокий ваи и кричит в дом:
– Это старшая сестра Канья.
Вскоре на порог выходит старушка с заплаканными глазами – теща капитана, – на поклон гостьи отвечает еще более уважительным поклоном и приглашает войти.
– Простите, что беспокою.
– Ну что вы.
Мальчики с серьезным видом наблюдают за Каньей. В прихожей все неловко замирают. Наконец старушка спрашивает:
– Вы ведь за вещами пришли?
Ответить не поворачивается язык – сил хватает лишь на кивок. Лейтенанта отводят в спальню – беспорядок без слов говорит о царящем в доме горе. Мальчики смотрят, как их бабушка указывает на втиснутый в самый угол комнаты стол, где стоит коробка с вещами капитана и бумаги, которые он изучал.
– Больше ничего? – спрашивает Канья.
Старушка слабо пожимает плечами.
– Все, что он взял, когда сжигали дом. Я ничего не трогала. Оставил все тут и ушел в ват.
– Кха, конечно. Простите меня. – Лейтенант прячет смущение за улыбкой.
– За что они с ним так? Неужели им было мало?
– Я не знаю…
– Вы их найдете? Отомстите?
Канья мешкает – на нее глядят Ниват с Суратом. От их прежней игривости не осталось и следа. У них вообще ничего не осталось. Наконец она делает ваи и отвечает:
– Я найду их. Клянусь. Даже если на это уйдет вся жизнь.
– Обязательно забирать его вещи?
– Знаете, так положено. Мне следовало прийти раньше, но… – Она беспомощно замолкает. – Мы надеялись, что все образуется и его примут обратно. Если там какие-то личные вещи, я их верну, но оборудование надо забрать.
– Понимаю, оно ценное.
Кивнув и присев на колени, Канья берет забитую под верх коробку из всепогодки. В полном беспорядке плотной кучей свалены документы, конверты, приборы, обойма лезвий для пружинного пистолета, дубинка, пластичные наручники, папки с документами.
Она представляет, как капитан складывал вещи: Чайи уже нет, остальное вот-вот отнимут – тут не до аккуратности. Среди прочего находит фотографию – кадет Джайди рядом с кадетом Прачой, оба молодые и самонадеянные – и задумчиво ставит ее на стол.
Старушка уже ушла, а мальчики еще тут, смотрят воронами. Она протягивает им фотографию. Помешкав, Ниват берет снимок и показывает брату.
Канья быстро просматривает остальное – все, похоже, имущество министерства – и чувствует смутное облегчение: не надо будет приходить сюда во второй раз. Тут ее внимание привлекает деревянная коробочка. Внутри поблескивают чемпионские медали за победы на ринге. Она тоже отдает их притихшим мальчикам, которые тут же склоняют головы над знаками отцовских побед, а сама начинает перелистывать бумаги.
– Тут вот еще, – говорит Ниват и показывает конверт. – Это тоже нам?
– В медалях лежало? – спрашивает она, не отрываясь от большой коробки. – А что там?
– Фотографии.
– Дайте-ка сюда, – заинтересовавшись, командует Канья.
Все это похоже на материалы о тех, кого Джайди в чем-то подозревал. Много Аккарата. Фаранги – тоже много, их хищно-радостные лица бледными призраками окружают министра; ничего не подозревающий Аккарат тоже улыбается – явно рад такой компании. Она перебирает снимки. Незнакомые люди – снова фаранги, скорее всего торговцы. Вот толстяк, отъевшийся на заморских калориях, – какой-нибудь представитель «ПурКалории» или «Агрогена» с Ко Ангрита – жаждет наладить связи в едва открывшем границы государстве, в министерстве, чья власть день ото дня сильнее. А это Карлайл – тот, что потерял дирижабль. Канья чуть кривит губы в улыбке – вот уж кому было досадно. Она смотрит на следующую фотографию и ахает.
– Что? Что там? – любопытствует Ниват.
– Нет, ничего. – Слова даются с трудом.
На снимке сама Канья – выпивает с Аккаратом на его прогулочном судне; кадр сделан длиннофокусным объективом – детали размыты, но лица видны.
«Джайди знал».
Она очень долго смотрит на фото, напоминая себе, что надо дышать; смотрит и размышляет о камме, о долге. Сыновья капитана молча глядят на нее, а лейтенант думает о своем командире, который никогда не упоминал этот снимок, о том, что известно людям его ранга, о чем молчал он сам и о том, что иные тайны стоят дороже человеческой жизни. Хорошо все взвесив, Канья кладет снимок в карман, а остальное засовывает обратно в конверт.
– Там какая-то подсказка?
Она медленно кивает, мальчики тоже, и больше ни о чем не спрашивают. Хорошие парнишки.
Потом Канья обыскивает комнату, на случай, если пропустила что-нибудь важное, ничего больше не находит и берет забитую приборами и документами коробку – тяжелую, но не тяжелее той фотографии, которая, словно кобра, затаилась в нагрудном кармане.
Выйдя на улицу, она заставляет себя сделать глубокий вдох, и смрад собственного бесчестья щиплет ей нос. Оглянуться и на прощанье посмотреть на мальчиков не хватает духа. Эти сироты платят за несгибаемую храбрость своего отца, страдают оттого, что Джайди нашел равного по силам соперника. Вместо сбора дани на улицах и ночных рынках капитан избрал себе настоящего врага – безжалостного и непреклонного.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
