Читаем без скачивания Спасти СССР. Инфильтрация - Михаил Королюк

– Так! – хлопнула Эриковна в ладоши. – Сегодня, в преддверии Дня великой Победы, мы проведем здесь, на Пулковских высотах, урок мужества. Будьте серьезны, пожалуйста. – Она обвела нас строгим и одновременно просящим взором. – Нам повезло, сегодняшний урок мужества с вами согласилась провести Светлана Николаевна. Тридцать пять лет тому назад она была в числе защитников Пулковских высот, а сейчас работает в музее истории города… Паша, что ты там такое интересное делаешь?!

Паштет быстро спрятал за спину почти законченный венок из одуванчиков, на который уже пару раз с легкой благосклонной улыбкой косилась Ирка, и замотал лобастой головой:

– Ничего, Зинаида Эриковна, слушаю.

– Вот и слушай… Прошу вас, Светлана Николаевна. – Классная сделала пару шагов назад, присоединившись к до сих пор пытающейся отдышаться после тяжелого подъема Соломоновне.

Старуха оторвала наконец глаза от земли, провела по кругу тяжелым взглядом и уставилась куда-то поверх голов, словно пытаясь подобрать слова для первой фразы, а потом неожиданно выстрелила вопросом:

– Вы знаете, какая главная улица в нашем городе?

– Невский, Невский, Невский… – полетело удивленно вразнобой.

– Да… Есть такое мнение, – протянула Светлана Николаевна и взмахнула рукой в сторону видневшейся вдали окраины города. – Но по мне, так главная улица идет вон там, за полем, от «Дачного» к «Сосновой Поляне». Проспект Народного Ополчения. Город – это, прежде всего, его люди. Многие тогда ушли в ополчение, ушли, и почти никто не вернулся. Ленинград обеднел на них… Вот об этих людях я и хочу вам сегодня рассказать.

Она чуть помолчала, потом с горечью выплюнула:

– Война эта проклятущая… Сожгла золотой фонд страны – забрала лучших, тех, кто стоял насмерть в обороне и первым шел в атаку. Погибло девять из десяти сознательных строителей коммунизма… А они были предназначены не для этого! Они должны были нести идеи коммунизма дальше, возмужав, воспитать следующее поколение настоящих людей. Но их не стало… Эта прореха не заросла до сих пор, даже за треть века. И еще неизвестно, как это нам икнется… – И она заговорила, вколачивая каждое слово, как сваю: – В дивизиях народного ополчения самые тяжелые потери были среди членов партии и особенно среди партийных работников. За первые недели боев состав комиссаров, парторгов и комсоргов полностью сменился по несколько раз. Вчерашние секретари райкомов, парторги цехов погибали, поднимая цепи, погибали, ведя сводные группы на закрытие вражеских прорывов, погибали, прикрывая отход раненых… Это страшные, невосполнимые потери.

Прикрыла на пару секунд глаза, сглотнула и продолжила уже спокойным размеренным голосом:

– А ополчение действительно было народным. Оно названо так не ради красного словца. В первые же дни войны в военкоматы города явились более ста тысяч добровольцев. Люди буквально осаждали военкоматы, требуя зачислить их в действующую армию. Улицы, площади перед военкоматами были забиты людьми. Никого из нас на войну не «гнали». Наоборот, часто гнали из ополчения. Ученых, высококвалифицированных специалистов и рабочих оборонных предприятий буквально за руку вытаскивали из строя и отправляли назад. Люди скандалили, требуя отправить их на фронт. Вдумайтесь в это – требовали отправить под пули, бомбы и снаряды! – Она помолчала, уйдя на какое-то время в себя, потом досадливо встряхнула сединой и горько добавила: – И я не уверена, случись война сейчас, будет ли военкоматы осаждать такое же количество добровольцев… А эти люди знали, что и почему они защищают! И были готовы умирать за это! Вот ты, – она неожиданно ткнула пальцем в Армена, – скажи, когда ты станешь взрослым?

– Когда школу закончу. – Ара от волнения пошел пятнами.

– Нет. Неверно. Ты станешь взрослым не тогда, когда получишь табель со школьными оценками, и даже не тогда, когда затащишь первую девчонку в постель. – Армен горячо вспыхнул. – Нет. Ты станешь взрослым тогда, когда найдешь в этой жизни то, за что готов умереть.

Я опустил запылавшее от стыда лицо к земле.

– Люди той эпохи были взрослыми, – сказала она твердо.

– А нашей эпохи? – пискнул кто-то из девчонок.

– Деточка, – усмехнулась старуха снисходительно, – да вы вообще в неэпоху живете.

– Это как? Почему? – полетело с разных сторон.

– Ну… – протянула Светлана Николаевна, – может быть, потому, что не имеете общей мечты? Наша мечта о коммунизме, глядя из сейчас, была наивной. Мы думали, что коммунизм – это трехразовое питание, чистая простыня на койке и возможность сходить раз в месяц в кино. Смешно, правда? Но мы мечтали об этом не для себя, а для всех. И верили, что это будет достигнуто благодаря нашему труду, возможно, даже при нашей жизни, и были готовы за это умирать. Не за трехразовое питание умирать, а за возможность самим создавать это будущее! А у вас есть общая мечта, за которую вы готовы умирать? Свое видение будущего? Пока этого нет, у вас нет шанса на создание своей эпохи.

На какое-то время над нами повисла задумчивая тишина, лишь со стороны аэропорта доносился приглушенный рев прогреваемых самолетных двигателей. Потом Светлана Николаевна продолжила:

– За два первых месяца войны в дивизии народного ополчения ушло более ста тридцати пяти тысяч добровольцев. И это без учета тех, кого призвали в соответствии с призывными планами военкоматов. К ним добавьте еще девяносто тысяч человек, которые не дошли до фронта, но были готовы принимать участие в уличных боях, если бы фашисты прорвали рубеж Пулковской обороны и вошли в город. Об этом мало известно, но когда здесь, на Пулковских высотах, шли ожесточенные бои, в городе формировались новые батальоны добровольцев, предназначенные для ведения уличных боев. В связи с острым дефицитом вооружения на складах этих батальонов лежали охотничьи ружья, немного гранат, бутылки с зажигательной смесью, кинжалы и пики… В состав этой последней линии обороны брали добровольцами уже и женщин с подростками. Вдумайтесь! – воскликнула она горячо, и голос ее зазвенел. – Женщины и подростки, готовые воевать на улицах своего города с фашистами кинжалами и пиками! Да немцам просто повезло, что они не вошли в город, Сталинград был бы здесь! Они бы никогда не получили Ленинград! Никак!

Ветерок шевельнул мне волосы на затылке. Или не было ветра?

– А теперь посчитайте сами: население города составляло около трех миллионов. Мужчин – половина. Из них вычтите детей и стариков, мобилизованных в кадровую армию и тех, кого просто не отпустили с заводов на фронт как незаменимых специалистов. Получается, что каждый третий мужчина ушел добровольцем на защиту своего города. Вот так-то, детки… Каждый третий! Добровольцем! Готовый умереть! Вот что такое был мой Ленинград. – Она с какой-то тоской и недоумением обернулась и посмотрела на город вдали, потом глуховато продолжила свой рассказ: – Проблем было много. Даже не недостаток вооружения – худо-бедно, но дивизии оснастили и пулеметами, и артиллерией, и связью, а острая нехватка кадровых командиров, знающих, как организовать ведение боевых действий. В среднем на полк приходилось по три кадровых офицера, их выгребали по сусекам. К примеру, командир моего стрелкового полка пришел с должности командира дисбата округа. Хороший командир оказался, воевал с выдумкой, мог и сам, когда надо было, пойти в атаку. А после войны делал «Войска дяди Васи». Знаете, что это такое? – улыбнулась она.

– Знаем, – откликнулся я. – Кто не знает, расскажу.

– Во-от… – продолжила Светлана Николаевна. – Дядя Вася – это тот самый командир третьего полка первой дивизии народного ополчения Василий Филиппович Маргелов, первый командующий ВДВ. Было принято решение, – возобновила она рассказ, – формировать из добровольцев, тех, кого не могла принять по штату кадровая армия, дивизии народного ополчения. По мере формирования они отправлялись на фронт навстречу врагу. Всего в Ленинграде было сформировано десять дивизий народного ополчения. Это не считая отдельных более мелких частей – например, было сформировано, преимущественно из спортсменов, несколько десятков отдельных разведывательно-диверсионных рот и батальонов, которые подолгу действовали в тылу врага. И все дивизии – все! – воевали беспримерно героически. Приведу ради примера свидетельства из донесений и дневников фашистских генералов. – Она вытащила из кармана листок и зачитала: – Командование пятидесятого армейского корпуса, наступавшего на гатчинском направлении, так характеризовало советские войска: «Многие воинские соединения то ли по убеждению, то ли под давлением комиссаров сражаются очень хорошо и сопротивляются до полного их уничтожения». А фашистский генерал Шмидт, командовавший тридцать девятым моторизованным корпусом, что воевал на южном побережье Ладожского озера, жаловался Гитлеру, что «большевистское сопротивление своей яростью и ожесточенностью намного превзошло самые большие ожидания». Другой генерал рапортовал в ставку, что «ввиду упорнейшего сопротивления обороняющихся войск, усиленных фанатичными ленинградскими рабочими, ожидаемого успеха не было». А вот запись из дневника еще одного генерала: «Русские – как фанатики. Они бьются за каждый метр земли. Нас прижимают к земле, не дают выпрямиться. Такого ада мы не видели в Европе»…