что не знаете, не то сразу бы хлопнулись в обморок! И антисептический очень дорогой порошок – внутри этого щенка его уже не меньше полуфунта. – Он умолк и несколько секунд тяжело дышал. – И еще одно: чтобы протереть, достаточно кусочка ваты, а не квадратного ее фута! Дайте-ка мне иглу. Позвольте я вам покажу.
Он быстро вымыл руки и встал на мое место у стола. Для начала он взял крохотную щепотку йодоформа и изящным движением посыпал им рану, словно старушка, кормящая своих золотых рыбок, затем отрезал крохотный кусочек кетгута, а потому к концу непрерывного шва остался такой малюсенький кончик, что завязать узел ему удалось, лишь сконцентрировав все свое внимание и усилия.
Процесс этот повторялся раз десять, пока он стягивал кожу шелковинками, накладывая прерывистый шов. Почти прикасаясь к пациенту носом, он завязывал с помощью пинцета каждый коротенький кончик, что давалось ему совсем не просто. Когда он закончил, глаза у него слегка вылезли из орбит.
– Ну вот! Тристан, отключи эфир, – сказал он, отщипнув полдюйма ваты, и педантично протер шов.
Потом обернулся ко мне, и я с ужасом увидел у него на лице такое знакомое многотерпеливое выражение.
– Джеймс, прошу, не поймите меня ложно. Вы великолепно прооперировали эту собаку, но следует учитывать и экономическую сторону. Я знаю, сейчас вас она совершенно не трогает, но, не сомневаюсь, когда-нибудь вы обзаведетесь собственной практикой и тогда поймете хотя бы отчасти, какое бремя лежит на моих плечах. – Он погладил меня по руке, и я стиснул зубы, так как он наклонил голову набок и в его улыбке появилось некоторое лукавство. – Думаю, вы согласитесь, Джеймс, что желательно получать хоть маленькую прибыль.
Неделю спустя я прижимал коленями шею спящего жеребенка посреди луга, а мою шею пекло солнце, пока я смотрел на мирно смеженные веки, на узкую морду, исчезающую в наморднике с хлороформом. Я покапал на губку еще немного хлороформа и закупорил бутылку. Хватит с него!
Я не помнил, сколько раз мы с Зигфридом повторяли эту сцену: лошадь на травяном ложе, мой патрон оперирует, а я слежу за головой. Зигфрид соединял в себе прирожденного лошадника и находчивого хирурга – очень редкая комбинация, – и, конечно, конкурировать с ним я не мог, а потому мне неизменно выпадала роль анестезиолога. Лошадей мы предпочитали оперировать на открытом воздухе: и много чище, и у норовистой лошади куда меньше шансов повредить себе. Оставалось только надеяться, что утро будет ясным, и на этот раз нам повезло. Сквозь легкую утреннюю дымку я смотрел на бесчисленные лютики, которыми зарос луг, – казалось, я сижу среди волнующегося золотистого океана. Их пыльца припудрила мои башмаки и шею лошади под моими коленями.
Все произошло примерно как обычно. Я вошел в стойло жеребенка, прицепил намордник к его недоуздку, а потом неторопливо вывел его на ровное мягкое место на лугу. Я отдал короткий, привязанный к недоуздку повод работнику, а сам налил первую половину унции хлороформа на губку и следил, как жеребенок нюхает незнакомый запах и встряхивает головой. Работник медленно вел его по кругу, а я добавлял капли хлороформа, пока жеребенок не начал спотыкаться и пошатываться; это всегда длилось несколько минут, и я уверенно дожидался непременной реплики Зигфрида. И не был разочарован.
– Знаете, Джеймс, он не ляжет. Как по-вашему, не подвязать ли ему переднюю ногу?
Я, по обыкновению, разыграл глухоту, и несколько секунд спустя жеребенок в последний раз покачнулся и рухнул набок. Зигфрид, изнывавший от невольного безделья, не потерял и секунды.
– Сядьте ему на голову!.. Накиньте веревку на ту заднюю ногу и вытяните ее вперед! Подайте мне вон то ведро с водой! И побыстрее!
Ошарашивающий переход! Секунду назад – благостная тишина и покой, а теперь работники заметались во всех направлениях, натыкаясь друг на друга, подстегиваемые воплями Зигфрида.
Прошло тридцать лет, я все еще укладываю лошадей для Зигфрида, и он все еще говорит: «Джеймс! Он не ляжет!»
Теперь я чаще всего ввожу внутривенно тиопентон, и он укладывает лошадь примерно за десять секунд. Казалось бы, у Зигфрида просто нет времени произнести свою реплику, но обычно он вставляет ее где-то между седьмой и десятой секундой.
В то утро речь шла о рваной ране. И очень серьезной, потребовавшей общего наркоза. Жеребенок, сын породистой охотничьей кобылы, носился галопом по своему загону, и вдруг ему приспичило выбраться в широкий мир. Чтобы перепрыгнуть туда, он выбрал единственный острый кол в изгороди, и острие вонзилось ему между передними ногами. Стараясь высвободиться, он так разворотил область груди, что она приобрела сходство с товаром мясной лавки: кожа повсюду разорвана, большие грудные мышцы висят, словно рассеченные резаком.
– Переверните его на спину, – сказал Зигфрид. – Вот так.
Он взял зонд с лежащего на траве подноса и тщательно исследовал рану.
– Кость не повреждена, – пробурчал он, внимательно вглядываясь вглубь раны. Потом взял пинцет, извлек весь мусор, какой сумел обнаружить, и обернулся ко мне. – Осталось только зашить, хотя работы будет много. Можете этим заняться, если хотите.
Когда мы поменялись местами, мне показалось, что он рассчитывал на что-то более интересное и теперь был разочарован. Вряд ли он поручил бы мне сложную операцию. Но едва я взял иглу, как в памяти у меня всплыл разрез в собачьем желудке. Возможно, это проверка моей неэкономности. Ну, на этот раз я остерегусь!
Я вдел в иглу минимально короткий кусок кетгута, вонзил иглу в надорванную мышцу и с усилием пришил ее куда следовало. Но на завязывание одного узла, потом второго, потом третьего ушло по меньшей мере втрое больше времени, чем потребовал бы непрерывный шов. Однако я упорствовал. Меня предостерегли, и я не желал выслушивать еще одну нотацию.
Таким способом я наложил полдюжины швов и тут ощутил, что на меня накатываются волны. Мой патрон стоял на коленях на шее жеребенка совсем рядом со мной, и пенные валы неодобрения обрушивались на меня с предельно близкого расстояния. Я продержался еще два шва, и вдруг Зигфрид яростно зашептал:
– Что вы, собственно, делаете, Джеймс?
– Ну-у, шью. О чем вы?
– Но чего вы возитесь с этими обрывками кетгута? Мы проторчим здесь весь чертов день!
Я кое-как затянул еще один узелок на мышце.
– Ради экономии, – добродетельно шепнул я в ответ.
Зигфрид вскочил с шеи, словно жеребенок его укусил.
– Я больше не вынесу! Ну-ка, дайте мне!
Он подошел к подносу, выбрал иглу, ухватил кончик кетгута, торчавший из банки, и широким взмахом руки извлек гигантскую петлю кетгута, так что катушка внутри банки бешено завертелась, словно катушка спиннинга, когда
