– Ты слишком взрослый для этой игры. Как ты попал сюда? У тебя уже борода пробивается, – и, прежде чем я успел что-либо сказать, произнес: – Ладно, посмотрим, что выйдет. Сложение-то у тебя самое подходящее. Нам приходится работать с теми, кого мы получаем. Да еще хозяева лезут нас учить.
Так он бормотал себе под нос, словно бы конюх, занятый конем, а потом вдруг сказал:
– Вы на Бычьем дворе. Сегодняшние занятия уже окончены, вам скоро дадут есть.
Он потоптался и оставил нас.
Я думал, нам хоть что-то расскажут о том, что нас ожидает, а нас просто выпустили – словно необученных жеребят на пастбище. Я направился по галерее, «журавли» следовали за мной. У дверей раздавался гул.
Мы оказались в огромном зале. Крышу его подпирали колонны из массивных кедров; свет проникал внутрь сквозь высокие окна под карнизом. Стены, покрытые белой штукатуркой, были исписаны и разрисованы углем. Зал был заполнен юношами и девушками; они перекликались, ссорились, хохотали, гонялись друг за другом, играли в чехарду, перекидывались мячами, болтали, сойдясь по двое или по трое; кое-кто подтирал пол. Тут собралась молодежь всех оттенков кожи, отпущенных творцом человеку: белой, черной, смуглой и золотистой; все были наги, если не считать узкой набедренной повязки, нитки бусин или других украшений. От высоких стен отражался гул дюжины языков и столько же разновидностей ломаной эллинской речи. Посреди зала стоял огромный пестрый бык. Он застыл как изваяние, хотя на спине его сидели двое мальчишек, а на одном из рогов повисла девушка. В удивлении я подошел ближе.
Первой нас увидела девушка с оливковой кожей и крючковатым носом, лицом похожая на финикийку, в набедренной повязке, расшитой синей ниткой. Она была худощавой, но под гладкой кожей ходили мышцы молодого борца. Поглядев на нас какое-то мгновение, она вложила два пальца в рот и пронзительно свистнула, да так, что отголоски загуляли по залу. Крики прекратились. Все поглядели на нас, и вокруг быка началась возня. Он заревел и повернул голову в нашу сторону. Нефела взвизгнула.
– Тихо, – проговорил я.
Они хотят нас испытать, я видел это по выражению их лиц. Бык не двигался, только ревел и раскачивал рогами. Подойдя ближе, я услыхал внутри него скрип и сдерживаемый смех. Из дыры в брюхе выбрался улыбающийся смуглый парнишка. Оказалось, что этот бык вырезан из дерева, покрыт бычьей шкурой, а бронзовые рога вызолочены. Конечности крепились на толстом дубовом брусе с бронзовыми колесами.
Нас окружила любопытная, забрасывающая вопросами толпа. Впрочем, что-либо понять было сложно, все разговаривали на ломаном эллинском, к тому же одновременно. Некоторые прикасались к отметинам, оставленным кровью на моей груди, показывали пальцем, звали других. На спине деревянного быка остался сидеть в непринужденной позе лишь один-единственный наездник. И вдруг он встал, балансируя на кончиках пальцев, перевернулся через голову и замер передо мной, будто умел летать по воздуху.
Он был легче и ниже меня, этот миноец, в жилах которого текла эллинская кровь. Он замер, раскачиваясь с пятки на носок, словно танцор, а потом отступил на шаг и оглядел нас. Я еще не видел таких людей. С первого взгляда его можно было принять за шута. Однако тяжелые золотые ожерелья, наручные кольца работы искусного златокузнеца, самоцветы на богатом поясе и набедренной повязке не были подделкой. Этот юноша носил на себе выкуп за наследника царского дома. Светло-каштановые волосы свисали вниз длинными завитыми прядями, расчесанными как у девицы, глаза его были подведены. Но при всем внешнем жеманстве он скорее походил на молодую пантеру – стройную, подтянутую и жестокую. Грудь на правом боку огибал толстый красный шрам, похожий на ожог.
Свесив голову набок, он качнул своими хрустальными серьгами, блеснул белыми зубами:
– Так вот какие они, веселые афиняне, проплясавшие всю дорогу к Криту. Спляшите же для нас, нам не терпится посмотреть.
В смехе его слышалась злоба, однако меня она не рассердила. Мне он казался жрецом, который может приобщить нас к мистерии, – разве можно на него сердиться? Я ощущал, что уже бывал в этом зале, его вспоминала душа моя, путь сюда был вплетен в мою мойру еще до рождения.
Я ответил ему просто:
– Среди нас нет танцоров, кроме Гелики. А плясали мы, чтобы показать свою сплоченность.
– Да? – Он изогнул бровь дугой. – И чья же была идея? Твоя?
Я отвечал:
– Мы задумали это все вместе, как следует посоветовавшись.
Он вновь поднял бровь и обошел нас, оглядывая всех по очереди. Многие в тот день смотрели на нас, но суть увидел лишь он один. Взгляд его резал, словно бритва, выискивая недостатки. Подойдя к Нефеле, он поглядел с легкой ехидцей и улыбнулся, взяв ее за подбородок.
– Не думай ни о чем, дорогая. У тебя все получится, когда придет твое время.
Хриса круглыми глазами глядела на высокую девицу в ожерелье из бирюзы, схватившую ее за руку и что-то нашептывавшую на ухо.
– Нечего красть телят! – Он шлепнул девицу по заду. – Дай ей хотя бы оглядеться.
Меланто схватила Хрису и прижала к себе. Юноша расхохотался и вернулся ко мне.
– Ну вот, – сказал он, – вы остались все вместе. А тебе известно, что вы первая группа, не имеющая опытного вожака?
Я отвечал с удивлением:
– Откуда ты знаешь? Даже куратор только что услышал об этом.
Юноша, усмехнувшись, ответил:
– Откуда ему знать? Куратор никогда ничего не знает, пока мы не скажем ему. Мы первыми узнаем все дворцовые новости. Тех, кто играет с быком, пускают повсюду.
Стоявший рядом мальчишка лукаво заметил:
– Во всяком случае тебя, мы об этом наслышаны.
Но он не обратил на него внимания:
– Когда я услыхал, что вожаком назначили тебя, а не меня, я был убежден, что Минотавр захотел твоей смерти. Но теперь я сомневаюсь.
Я отвечал:
– Можешь не сомневаться. Мы поссорились.
– А!.. – Он подскочил, запрокинул голову в хохоте и ударил себя по ляжкам так, что звякнули украшения. – Афинянин, ты еще понравишься мне; должно быть, мы и сдружимся. А это правда, что ты выбросил перстень Астериона в море? А знаешь, какие делают на тебя ставки?
Я начинал понимать дух этого места, он бодрил меня, как крепкое вино.
– Так ты еще не знаешь? – удивился он. – Имей в виду, здесь ты должен держать ухо востро. Как тебя зовут?
Я назвал ему все свои имена и спросил его собственное.
Он ответил:
– На Бычьем дворе меня называют коринфянином.
– Почему? – спросил я. – Или ты здесь один из Коринфа?
Он заметил небрежно:
– Теперь – да.
И тут я понял причины подобного блеска и изобилия украшений и почему никто не смел перебить его. Некогда, давным-давно, я хотел быть воином, потом царем. Ныне все эти желания были забыты, уступив единственному жгучему стремлению. Никто из тех, с кем я говорил об этом дома, не понял меня, даже Пирифой, мой лучший друг. Как гласит пословица: лишь тот, кого ужалила змея, может рассказать, как себя при этом чувствуешь.
