Ты же, *лять, облако. Ты что, не мог отрастить какой-нибудь конец, сучонок, а потом помахать им — мол, не могу никуда идти, меня подбили и всё такое?
Я хрюкнул, пытаясь отпустить губами сигарету, но тут же чуть не проглотил её от раздавшегося завывания. Его издавала, между прочим, куратор дел моих скорбных, Молоко Нина свет Валерьевна.
— Гад! — вскричала женщина почти плачущим голосом, — Ты знаешь, что мне от тебя наверх принесли?! Знаешь кого?!
— Что? — недопонял я, озирая себя, — Нормально же все?
Ну да, похудел. Даже сильно похудел.
— Я, вообще-то, не помню ничего!
— Да если бы она!! — затыкала толстым пальчиком в сторону Окалины Нина Валерьевна, — Если бы она не сдёрнула Ахмабезову! Если бы не утащила её вниз! Тебя бы уже не было, дурень! Самоубийца проклятый!!
Ученая вылетела из палаты, хлопнув дверью так, что зашаталась люстра, а майор почти ровным тоном рассказала о том, что было дальше. Как только я изобразил белого дракона, атакующего стакомские говны, она сразу же начала собирать отряд вдогонку из тех, кто уже был в наличии. Одного из лучших советских целителей, Наталью Константиновну Ахмабезову, приехавшую на всю эту движуху в пожарной части, Окалина, повинуясь каким-то своим инстинктам, взяла с собой вниз, в подземелье. Где они, спустя восемь часов, после того как к поисковикам присоединилось еще целых одиннадцать групп ищущих, и обнаружили тихо подвывающего в углу Никиту Павловича и валяющегося рядом с ним меня. Точнее то, что от меня осталось.
— Полюбуйся…, — мне на грудь, вместе с очередной сигаретой, упал снимок. На нем был обтянутый кожей скелет, в котором я узнал себя только по торчащим черным волосам. На груди у скелета были две полные женские ладошки целительницы Ахмабезовой, уже знакомой мне женщины, обожающей быструю езду и конкретику. Слегка восточное и очень орущее лицо целительницы как раз смотрело в камеру. Еще веселее было то, что какой-то незнакомый мне мужик сидел с рукой у моего рта и, судя по всему, поил меня своей кровью.
К горлу подступил комок. Смерив меня взглядом, злобная ученая мячиком подскочила ко мне, нагнулась, навалившись немалой грудью на мою чахоточную, а затем злобно и мстительно стукнула костяшками пальцев по лбу.
— Ты доигрался, психопат хренов, — лютовала Нина Валерьевна, — Доигрался! Если мы не можем понять, что у тебя в чердаке творится, то значит — недостаточно наблюдаем! У вас там, с Юлькой, кажется, спальня свободная была? Так вот, Виктор Изотов! Она больше не свободна! Теперь там Вероника! Вероника! Израилевна! Кладышева! Понял?!! И мне похер, как и куда вы втроем будете друг друга и чем, но ты теперь под наблюдением специалиста, мудила! Постоянным! Круглосуточным!! Все! Живи теперь с этим! Чао!!!
И вымелась за дверь, оставляя меня в полной прострации с разинутым ртом. Минут, эдак, на пять, не меньше.
Вот попал…
— …Зачем? — вопрос могучей блондинки повис в воздухе между неспешно перекатывающимися клубами дыма.
— Он хотел сунуть меня в лабораторию…, — с трудом вытолкнул из горла я, — Говорил, что в экспериментах надо мной мало раздражителей. Мол, неэффективные. Его начальство недовольно. В том числе и работой…
— …Лещенко, да? — тихо пророкотала Ржа.
— Да, — кивнул я, окончательно выметая из головы вялые обрывки мыслей о настигающей меня в ванне с минетом наголо Кладышевой, — Вы… что-то узнали?
Сразу мне не ответили. Сначала мы еще покурили и помолчали. Почему-то с этой женщиной очень хорошо было молчать. Наверное, это определенный знак доверия, а может быть даже и симпатии. Не зря же Окалину уже давно от моей незакрытой рожи не дёргает?
— Ты, Виктор, полный и отмороженный придурок, — наконец, заговорила товарищ маойр, — И Нинка права, тебя под круглосуточный надзор надо. Даже я вижу, что у тебя с головой что-то не то. То ты нормальный пацан, то… не пойми кто.
— Вы насчет того, что мешками с цементом в своих швырялся? — с глубоким вздохом спросил я.
— И это тоже, — серьезно кивнула блондинка, бросая на меня взгляд сквозь густые пряди собственных волос, — Чтобы работать по своим тоже нужен определенный… склад ума. Опыт. А Юлька мне уже рассказала, что ты ни секунды не затормозил. Да, не кривись. Я знаю, что у них были автоматы, неосапианты и вообще… но, они шли тебя брать, а не кончать. А ты работал на убой.
— А что мне оставалось? — хмуро посмотрел я на валькирию, — Это в вашем случае, Нелла Аркадьевна, «убой» и «брать» разные вещи. А в моем убой-то попредпочтительнее…
Меня смерили долгим испытывающим взглядом, а затем, со вздохом, признали, что таки да, есть такое. Еще бы она не признала, после того как была свидетельницей, как в невиновного пацана закачивают шприц наркоты на «активацию».
А дальше… майор раскрыла свой ноут, демонстрируя мне заранее стоящий там на паузе ролик. На застывшем кадре был сидящий на койке Никита Павлович Изотов с повязкой на глазах, с ногами, закованными в гипс, с руками в наручниках и… с КАПНИМ-ом поверх всего этого богатства.
— Хоть ты, Виктор, и псих, но…, — запнулась моя начальница, — …в общем, ты всё сделал правильно. Твой дядя никогда не сидел в тюрьме, он все это время работал на одну чрезвычайно опасную организацию. Опасную, сильную, тайную — называй как хочешь. Весь мир был уверен, что она уничтожена давным-давно.
— Весь мир? — непонимающе заморгал я, — Я такую только одну знаю…
— Да, Виктор. «Стигма».
Твою мать.
В учебниках по истории дата 13-го февраля 1951 года было вписано чуть ли не красными буквами. День, когда Организация Объединенных Наций приняла декрет, запрещающий формирование регулярных воинских частей из неосапиантов. Еще они признали любой акт насильственного внедрения артефакта в тело человека против его воли преступлением против человечества. Третьим и самым незапоминающимся событием 13-го февраля стало формирование комитета наблюдателей, получившего наименование «Стигма».
9-го декабря того же года, эта «организация исследователей и наблюдателей» при полной военной поддержке таких стран как Франция, Испания, Болгария, Турция и Великобритания взяла под свой полный тотальный контроль аномальную зону джунглей в Либерии. Это был рейдерский захват, интервенция, на которую часть стран-участников ООН, входящих в Восточный блок, выразила решительный протест.
Но на этом все кончилось. Планета корчилась от конфликтов нормальных людей и адаптантов, а мысли о
