был гладок, обильно пересыпал он речь русскими словами, — умел дядя Роберт рассказать так, что заслушаешься. Сейчас-то, оглядываясь на то время, понимаю: был этот человек из породы краснобаев, тех прожженных плутов, которые, не задумываясь, чужое выдают за свое, а свое, особенно если оно плохое, приписывают другим… О чем бы ни рассказывал он — обязательно про что-нибудь необыкновенное, про какую-нибудь диковинную историю, редкостный случай, в которых выпадало ему играть главные роли!
Слушал я, хлопая глазами…
Еще бы! Ведь дядя Роберт, любовно поглаживая свою хромую ногу, признался мне, что был самым лихим разведчиком на фронте, перетаскал на своей спине десятки вражеских «языков», и жаль, что в кромешной ночной темноте нечаянно наступил на мину, подорвался — а то бы ни за что не променял свою геройскую военную судьбу на должность ревизора райпотребсоюза…
— Тебе сколько годиков-то? — спросил он.
Узнав, высоко вскинул свои густые брови, хмыкнул значительно:
— Н-но?! Совсем джигит! Я лично в твоем возрасте, ровно в одиннадцать лет, из детдома драпанул. Надоели, понимаешь ли, детдомовские харчи, все их порядки-распорядки — прыг я за ограду, и поминай как звали! Повидал, брат, после…
Размахивая руками, меняясь в лице, он стал рассказывать мне, как из Казани на вагонных крышах и подножках добрался до Ташкента, а там на базаре, голодного и оборванного, приметил его вожак воровской шайки по кличке «Папаша», вовлек «в дело». У «Папаши» было правило: чистить карманы только у богатых, у спекулянтов, у всяких там начальников… Их, мальчишек, тоже учил: кто видом беден — не трогайте; если у бедного имеются деньги — он их копил долго, отказывая себе и детям своим в лишнем куске хлеба; украдем — ему больше негде взять…
Трудно, конечно, сказать, существовал ли в действительности такой «благородный» вор на ташкентском базаре, но дядя Роберт описывал все так убедительно, приводил такие факты из своей былой воровской жизни — придумать их, кажется, невозможно. По сей день в памяти его рассказ о том, как вместе с «Папашей» они «обрабатывали» муллу, продававшего в торговых рядах породистого коня.
«Папаша» издали, затерявшись в толпе, зорко следил за каждым шагом муллы, и как только тот глубоко запрятал в голенище сапога вырученные за жеребца деньги, дал знак Роберту: приступай!
Роберт подбежал к мулле и, кривляясь, стал дразнить его вислоухим ослом в чалме, обманщиком трудового народа, дырявым чайником… Мулла, который хотел спокойно посмотреть товары в мануфактурных лавках, не желая, видимо, привлекать к себе внимание, лишь ускорил шаг, бросив на ходу: «Иди, сынок, своей дорогой. Аллах простит тебе твои дерзости, твое заблуждение…»
Но Роберт не только не отставал — дергал муллу за халат, выкрикивал ему в лицо самые обидные оскорбления, плевал под ноги… А сам увертывался от длинного посоха муллы. И вскоре довел его до белого каления: белобородый служитель ислама с пеной у рта, взывая к правоверным, стал, в свою очередь, осыпать базарного оборвыша проклятьями, готов был, кажется, размозжить ему голову своей увесистой палкой с медным наконечником. В этот самый момент, как заранее условились, из толпы протиснулся «Папаша», почтительно спросил у муллы, кто позволил себе обидеть досточтимого хазрата[14].
— Вот этот имансыз[15], добрый ты человек, пристал ко мне, как банный лист… Чтоб отсох его поганый язык, которым он чернит нашу святую веру и слуг ее! — дрожащим пальцем мулла указал на Роберта.
«Добрый человек» схватил Роберта за шиворот, пригнул его к земле:
— Ух ты, сын безродной собаки! Сейчас же проси прощенья у почтенного хазрата — целуй ему сапоги!
Мулла, обрадовавшись нежданной защите, горячо благодарил за нее, а Роберт тем временем, обнимая сапоги муллы, как бы целуя их, ловко полоснул голенище острой бритвой, вытянул все деньги и — был таков! Разгневанный же мулла так увлеченно изливал свои жалобы «Папаше» — благообразному, чисто одетому пожилому человеку, что сразу пропажи не заметил, а когда спохватился, поднял крик, то уже простыл след и мальчишки, и того, кто заставлял мальчишку униженно просить прощения…
— Ловко? — кривя в добродушной ухмылке толстые влажные губы, произнес дядя Роберт. — Вот что довелось испытать мне, но зато есть что вспомнить! Правильно? А иной всю жизнь камнем-лежебокой на одном месте… это разве жизнь! Ты-то сам о чем мечтаешь?
За откровенность, понятно, платят откровенностью. Дядя Роберт от своих рассказов незаметно перешел к расспросам. И я отвечал ему, ничего не скрывая: как проходят наши, с Хамидой-апа, дни; что пишет из армии Зайнетдин-абый; кто из сельчан иногда к нам наведывается… Правда, когда дядя Роберт стал интересоваться, кто же именно попросил меня жить здесь в отсутствие Зайнетдина-абый — он сам или Хамида-апа, — мне не очень-то хотелось открывать тайну. Но все же, уступив настойчивости дяди Роберта, признался я в конце концов, что поначалу была просьба Зайнетдина-абый, который за это оставил мне свою гармонь, а теперь сама Хамида-апа не может без меня обходиться…
Услышав про все это, гость почему-то, как мне почудилось, приуныл, долго сидел в задумчивости, барабаня толстыми пальцами по столу, затем, почесав свой большой, с горбинкой нос, спросил:
— Ты что ж, со своей тетей Хамидой по ночам под одним одеялом спишь?
— А тебе-то что! — обозлившись, грубо ответил я, уже понимая, что зря разболтался, открыл чужому человеку все то, о чем помолчать бы стоило. Повторил: — Тебе-то что?! Ты магазин приехал проверять, а не это… кто где спит!
Он, по-моему, даже растерялся: не сумел ответить; а я тем временем еще добавил — по-прежнему с вызовом:
— Ну если тебе так хочется знать — пожалуйста… Да, мы каждый день с Хамидой-апа спим вместе!
Но Горбоносый (осердясь, я мысленно называл его опять не по имени — прозвищем!), раздувая ноздри, прикрыв тяжелыми веками глаза, миролюбиво пробормотал:
— Ладно, ладно… Я же к чему? Останусь ночевать, и вдруг твое место займу. А раз ты… раз вы вместе… я спокоен!
Сидели молча.
Жужжали мухи, бились о стекло; за окном, гомоня, пробежали ребята — на речку, конечно…
Горбоносый, легонько насвистывая, вынул из кармана черную ручку толщиной в мой палец, стал играть ею, отвинчивая и снова завинчивая колпачок, щелкая металлическим зажимом… Никогда не видывал я таких ручек!
Вмиг забыв, что зол на Горбоносого, подсел я к нему поближе, и как-то само собой получилось, что протянул руку… Хотелось просто потрогать этот диковинный, заманчиво поблескивающий предмет! Холодный он или теплый на ощупь, легкий или увесистый? И где подобные ручки делают? Где и для кого?
Горбоносый не отстранился — охотно, даже
