моя жизнь! Не было на мне греха даже с ноготок… А теперь вот уж сколько лет не могу встретиться со своим Зайнетдином!»
И в мучительно проплывающих ночных видениях, как бы в отраженном, но очень ярком свете прорисовываются давние картины. Сердце гулко колотится — я заново переживаю то, что было со мной когда-то…
В конце июня сорок первого года пасмурным душным днем, когда парило, будто в бане, мы едем на лошади.
Мы — это я, Хамида-апа и ее муж Зайнетдин-абый, которого провожаем на фронт. Он спешит попасть к назначенному часу в военкомат.
Желтеющая рожь, кланяясь, задевает ступицы тележных колес, и все поле, предчувствуя близкую грозу, в тревожном шуршанье колосьев: они, как живые, ведут какой-то свой разговор…
Зайнетдин-абый под хмельком, потому, наверно, не очень-то смущается моим присутствием: то и дело притягивает к себе Хамиду-апа, жадно целует ее:
— Эх, голубка моя, остаешься ведь…
Спохватываясь, вспоминая, вероятно, что на телеге еще одна живая душа и ее не стоит обижать, Зайнетдин-абый время от времени ободряюще похлопывает меня по спине и тут же снова обнимает жену или берет в руки тальянку, лежавшую на сене, начинает играть и петь. Голос у него густой, красивый, и, кажется, нет такой песни, которую б он не знал.
Далека ты, путь-дорога,
Не устанет ли мой конь?
Было видно от порога —
Полыхал войны огонь…
Гармонь рыдает, и мне чудится: это сердце Зайнетдина-абый рыдает… Только затеет песню, и тут же оборвет ее, снова тянется к Хамиде-апа, долго и пристально в глаза ей смотрит, говорит:
— Без меня веди себя хорошо, ладно? Не думай, что не вернусь… вот увидишь, живым-здоровым вернусь я оттуда!
Хамида-апа улыбается; но печаль близкого расставания быстро сгоняет улыбку с ее чистого, ясноглазого лица — отзывается она серьезно, убежденно:
— О чем ты, Зайнетдин?! Даже в мыслях не держи ничего такого, ненаглядный мой…
— Верю тебе, Хамида, — Зайнетдин-абый вздыхает, морщит высокий лоб, и в словах его строгость: — Все-таки надо что-то придумать… Разве можно такой молодой женщине оставаться ночью одной? Мало ли что!.. Пусть возле тебя будет кто-нибудь — и мне тогда спокойнее… Чтоб не ночевала одна! А, Хамида?
— Но кого ж мне позвать, Зайнетдин? Родни у нас с тобой в Укмасе нет, а чужие… ведь каждый свой дом сторожит, Зайнетдин.
— Это так, — задумываясь, соглашается Зайнетдин-абый. А через минуту его лицо светлеет, он, радуясь своему внезапному открытию, крепкими руками приподнимает меня и пересаживает так, что я оказываюсь перед глазами Хамиды-апа, и говорит весело: — Вот наш самый близкий друг в Укмасе, Хамида! Прав я, Сафиулла?
— Прав, Зайнетдин-абый, — отвечаю я, тоже радуясь: взрослый человек, школьный учитель, называет меня своим другом. И почти кричу: — Так, Зайнетдин-абый!
— Знаю, знаю, — кивает он мне и спрашивает приветливо: — А скажи-ка, Сафиулла, будешь ли ты, начиная с сегодняшнего дня и до моего возвращения с войны, приходить ночевать к тете Хамиде… как к своей родной тете?
Я теряюсь. С одной стороны, ночевать у Хамиды-апа — это, наверно, лучше, чем дома, где, кроме меня, два старших брата и две сестренки: чуть ли не каждый вечер мы ссоримся, кому где ложиться, в особенности зимой, когда выбираешь себе местечко потеплее… С другой стороны, я немного побаиваюсь Хамиду-апа. Вернее, даже не побаиваюсь — чувствую ее холодноватое отношение ко мне. И сегодня, например, когда Зайнетдин-абый решил взять меня с собой до райцентра, она недовольно проворчала:
— А это зачем? Не лучше ль вдвоем?
Хорошо, что Зайнетдин-абый убедил ее, а то сидеть бы мне дома. Он сказал:
— Вреда не будет, пусть едет. Через березняк станем проезжать — сойдем с тобой, погуляем там… А он в телеге посидит, лошадь посторожит. И у военкомата, пока провожать меня будешь, посторожит…
И Хамида-апа согласилась.
Сам же Зайнетдин-абый, как только приехали они в наше село, в первые свои дни тут, выделил меня изо всех соседских мальчишек, обласкал, приблизил к себе. За что — убейте, не отвечу!
А обосновалась эта молодая семья у нас прошлой осенью. Зайнетдина-абый прислали на смену уехавшему в город преподавателю татарского языка, Хамида-апа стала продавцом в магазине. Они купили пустовавший возле нас дом, и мы были не только их соседями — первыми знакомыми в Укмасе. И Зайнетдин-абый действительно как-то сразу полюбил меня, хотя многие мальчишки крутились перед глазами нового учителя. Он мог бы выбрать в любимчики всякого другого, но пришелся по душе ему я… Увидев на улице, подзовет, спросит о чем-нибудь, пригласит в дом, покажет книги, угостит конфеткой или чем-нибудь вкусным. Зная, что через два года перейду в пятый, говорил мне: «Вот тогда, энэм, твои тетрадки по родному языку я стану проверять. Я в школе ужасно строгий. Будешь стараться на моих уроках?..» Я обещал ему. Однако теперь, когда Зайнетдин-абый призван в армию, кто знает, когда он вернется в село и буду ль я учиться у него? Война только началась, и его тут же мобилизовали. Грамотные люди везде нужны в первую очередь, а на фронте тем более…
Но как же ответить на его неожиданное предложение?
— Раз надо, я, пожалуй, смог бы… Согласится ль Хамида-апа?
Сказал так и увидел: Зайнетдин-абый остался доволен моими словами. Улыбаясь, он опять крепко целует Хамиду-апа, в голосе его — веселые нотки:
— Слышишь, Хамидочка? Если ты не против, Сафиулла готов!
К моему удивлению, и Хамида-апа обрадовалась:
— Ах, если б он не просто ночевал — совсем бы перебрался в наш дом! Из магазина вернусь — не к закрытой двери, а кто-то ждет…
Зайнетдин-абый, живо взглянув на меня своими синими-синими глазами, воскликнул:
— А что?! Ну, Сафиулла, ну, энэкэш, побудешь ли ты заместо сына у тети Хамиды, пока я на фронте?
Тут уж я не теряюсь:
— Если разрешишь играть на твоей гармони — побуду!
Гармонь Зайнетдина-абый давно, как только увидел ее, притягивает меня сильнее магнита. Очень хочу научиться играть на ней. Да не осмеливался попросить даже в руки ее взять…
А Зайнетдин-абый тут же протягивает гармонь мне:
— Держи! Лишь к себе домой не уноси… там твои братья могут поломать. А сам играй, сколько душе угодно! Но тетю Хамиду в одиночестве не оставляй… чтоб не бояться ей ночью… для этого, понял?
— Понял, Зайнетдин-абый.
— Поклянись, энэкэш, что станешь каждый день ночевать… без пропусков…
— Клянусь, Зайнетдин-абый!
— Гляди, не забудь…
В это время мы добрались до березового леска, и Зайнетдин-абый уходит с Хамидой-апа
