он хочет делать, Ульфат, может, он собирается поднять шум? Подходил он к тебе или нет? И не таи от меня, Ульфат, из-за чего у вас весь сыр-бор разгорелся? А то, видишь, и я оказался втянутым в вашу историю…
Открыл я Закиру-абый, как все было промеж нас с Радифом, отчего я вспылил тогда, на мосту…
— Да-а-а! — протянул он, когда я кончил, и не спешил что-либо сказать.
— А если бы вы, Закир-абый, на моем месте были — как поступили бы? — спросил я его, тяготясь затянувшимся молчанием.
— Я? На твоем месте? — переспросил он, почесывая затылок. Потом неторопливо заговорил: — Расскажу-ка я тебе одну историю. В войну это было. Еще в сорок первом, когда на Украине попал я в плен. До начала сорок третьего пришлось промучиться в лагере, на немецких работах. В сорок третьем исхитрился сбежать и перебрался к своим. Но не об этом сейчас. О лагерной жизни… Ведь что такое пленный? Вся жизнь его проходит под конвоем. На работу идешь под конвоем, работаешь под конвоем, и обратно, в бараки, ведут тебя тоже под прицелом. В уборную пошел — и то наблюдают, смотрят… А фашисты, они какие, только и думают, как вымотать душу твою, унизить, поиздеваться посильней. Однажды как раз один из таких повел нас, пленников, в лес, валить деревья. Пятерых. Зимой это было: холодно, мороз, лютым ветром продувало… Сначала немец просто смотрел, как мы работаем, торопил окриками, свистел. Потом, видимо, мерзнуть стал. Я возрастом старше других был — и позвал он меня, заставил разжечь костер, начал греться около него. А у самого злые глаза и автомат — на нас! Знай себе без остановки лает: «Шнель, шнель!» Ни минутки не дает передохнуть. А немного погодя надоело ему просто греться у огня, подобрал он толстенную сучковатую палку и начал ею кидать в нас. Он кидает, а мы, в кого он попал, должны эту палку приносить ему. Ишь, чего надумал, харя фашистская! Сам же, как бешеный, хохочет… В меня попал три раза. Хоть и больно было, но подбирал палку, приносил ему. Застрелит же, собака, не моргнув! И надеялся я — устанет он издеваться, успокоится. Но где там! То в одного, то в другого — кидает, кидает… И в четвертый раз попал в меня. Угодил прямо в лицо, чуть глаза не вышиб. Пока я стоял, зажимая кровь рукой, он стал ногами топать, автоматом грозить. Это чтоб я палку ему принес быстрее… Что, ты думаешь, сделал я после этого? Опять побоялся, что прошьет очередью. За жизнь-то цепляемся. Верил, что не век в плену быть. Дождусь своего часу. И понес ему палку в четвертый раз! Одной рукой держусь за рану, в другой — палка. Когда подошел, фашист заржал, как лошадь, сначала взял палку, сказал: «Гут!» — и вдруг отвесил мне такую оплеуху, что ткнулся я в сугроб. Вскочил на ноги и, не раздумывая, съездил фрицу по красной физиономии. Правда, мой удар для такого здоровенного откормленного фашиста был, поди, не больнее комариного укуса — ведь в нас в чем только душа держалась, кожа да кости, никакого веса, никакой силы… И знаешь, Ульфат, почему-то не пристрелил меня этот немец. Но уж так пинал сапожищами, так бил той самой палкой, что до сих пор удивляюсь, как жив тогда остался. Ребята в лагерь на руках принесли. Вот такие дела… Но по сей день нисколько не раскаиваюсь я, и тогда не раскаивался, что ударил фашиста. И сейчас вот, вспоминая тот случай, радуюсь: правильно поступил! Сам в себе человека возвысил… Так, Ульфат?
Я кивнул, с грустью думая, что мы все, живя рядом, занятые общим делом, плохо знаем друг друга. Не хотим зачастую знать! А у каждого — посмотри-ка! — такая непростая жизнь за плечами… Или мы так самонадеянны, что кроме своей собственной судьбы — иной, принадлежащей кому-то, — хорошо не видим? Самонадеянны и близоруки…
Закир-абый, передохнув, снова заговорил:
— После побега присоединился я, Ульфат, к партизанам, начал снова воевать… Вот тогда-то сполна отплатил фашистам! Дрался, не зная устали. От меня гитлеровцы пощады не видели. А ты вот сейчас спрашиваешь, как бы я поступил на твоем месте… Может, я не совсем удачный пример привел. Радиф не фашист, но-да… А ты председатель, люди твоей мудрости доверяют. Надо ли было так?.. Не очень украшает тебя этот поступок.
— Правильно, Закир-абый, виноват я. Но и меня понять можно. Семью мою он разрушил… лишил жены, сына. Своим подлым наветом, гнусным подкупом старика… А как мне было не поверить старому человеку?!
— Так-то оно так… Но ты уж, Ульфат, не обижайся на меня, если скажу тебе правду. Очень несдержанный ты человек, нельзя так. А если мы все такие будем? Что станет вокруг? Один мордобой, один крик… Тебе большую должность доверили, и ты в любом случае должен держать себя в руках. Не то не сносить тебе головы. Так обожгешься — ничем не залечишь… Голова у тебя работает, в делах справедливый ты человек, но… перебарщиваешь! Помнишь, как тогда меня с работы турнул? Не просто турнул — с лопатой наперевес, как в штыковую атаку, пошел!
— Закир-абый, говорится же: кто старое помянет — тому глаз вон! — чувствуя, что краска заливает мне лицо, сказал я. — И применительно к тому случаю еще пословицу напомню: была виновата не только лошадь — и оглобля! Вместе!
Закир-абый улыбнулся:
— Конечно, дело прошлое, но иногда оглянуться полезно… А что, если бы тогда я тоже вспыхнул, как и ты. И тоже бы — с лопатой на тебя! А лопаты заточенные, как ножи…
— Но вы же целый день, ничего не делая, дулись в карты! А работа стояла!
— Ты прав, энэкэш. Но ведь ты был для нас новым человеком. Мы не знали, что из тебя выйдет… А всякие болтуны-погоняльщики нам во-от так надоели! Один, другой, третий…
— Нельзя же всех мерить одинаковым аршином!
— Вот-вот, я и хотел сказать об этом… Сколько председателей у нас с сорок первого года сменилось? Ты девятый! Из тех восьми ни одного толкового… Почему я шабашить, к примеру, ходил? В колхозе задаром работали, а какой же я мужик, если семью не могу прокормить? Искал заработок на стороне, значит. И уже не верил, что найдется человек, кто потянет, сдвинет с места наш колхоз. Ведь все дело, оказывается, в том, кому дать в руки колхозные поводья. Рыба, известно, портится с головы. Наш народ был сильно недоволен, и устал народ…
