все мое дело — это ты!
Будто ушат холодной воды на меня вылила!
Я остановил лошадь и сердито произнес:
— Не дурите, Гилюса. Простите за резкость, но мне осточертели ваши фокусы! Быстро слезайте и идите домой.
— А ты все ж дослушай меня, Ульфат, — не смутилась она, и в голосе ее прозвучала настойчивость. — Да, мне нечего сегодня делать в райцентре. Но я хотела побыть возле тебя в последний раз! В последний раз проехаться с тобой в одном тарантасе, посидеть вместе с тобой в последний раз… понимаешь ли ты это?! Неужели и на это не имею права? Ведь я тебя люблю… Понимаешь!
— Мы же объяснялись уже, Гилюса…
— Помнишь, наверно, Ульфат, зимой сорок шестого года я также ехала с тобой… И сказала тогда: «Пока не женишься ты, не уеду из Корнали!» Было такое? Вот… Как видишь, сдержала свое слово: не уезжала, пока ты не привез свою Сакину. А теперь я уезжаю! Уезжаю, Ульфат! Ждут меня далеко отсюда, в другой школе. На родине! Давай же, не останавливай свою лошадь, вези меня куда хочешь, вези хоть в райцентр, хоть еще куда… Ты остаешься, Ульфат, я уезжаю!
— Пожалуйста, прекрати, Гилюса, — попросил я. — Зачем все это? Не было Сакины тут — я тебе то же самое говорил, что могу сейчас сказать, когда она здесь… Не надо, Гилюса!
— Ах, Ульфат… Если бы все так просто было. — И я увидел в ее глазах слезы. — У человека кроме рассудка есть еще сердце. А у сердца свои законы… да, да! Неужели, Ульфат, мне придется прожить жизнь с нелюбимым человеком? И почему так в жизни бывает? Ты кого-то преданно любишь — и ты ему не нужна… Почему?!
— Ты еще найдешь свое счастье, Гилюса, — попытался я утешать ее. — Столько прекрасных людей на белом свете, столько встреч впереди! Я же не лучше других, а во многом хуже… Встретишь ты своего суженого, Гилюса!
— Что же ты за Сакиной поехал?! Что же сам не захотел другой? — с вызовом проговорила она и спрятала лицо в ладонях.
Как я раскаивался, что согласился взять ее с собой в поездку, и за все, что сейчас происходило, ругал и винил только себя. Неужели надеялся, что Гилюса, воспользовавшись моментом, не возобновит прежних разговоров? Такой случай — вдвоем!.. Или самоуверенно полагал, что — будь они даже, эти разговоры, — не очень-то меня тронет? А вот какая сцена уже…
Выпрямившись, Гилюса глухо произнесла:
— Только не пытайся меня утешать! Глупо даже… Я знаю себя лучше, чем кто-либо… и уж, во всяком случае, в таких… в таких расхожих советах не нуждаюсь!
Я пожал плечами и, стараясь показать, что больше не обращаю на нее никакого внимания, погнал лошадь. Скорее бы добраться до районного центра, и там расстанемся! Уж на обратном-то пути ни за какие деньги не возьму ее с собой!
Лесная дорога была в колдобинах, перерезали ее узловатые корневища деревьев, тарантас сильно трясло, лошадь с легкой трусцы перешла на осторожный шаг.
Гилюса вдруг с силой вырвала из моих рук вожжи, остановила лошадь:
— Эх ты, Ульфат, Ульфат!..
Обвив мою шею руками, она стала жадно целовать меня в глаза, щеки, губы…
Все получилось так быстро, что я не успел высвободиться. Близко, за кустами, послышались голоса мальчишек, их громкий, ликующий смех, и кто-то озорно крикнул:
— Бог на помощь, Ульфат-абый! — И тут же раздался треск сучьев: мальчишки убегали…
Если они назвали меня по имени, значит, догадался я, — из нашего колхоза. Собирали орехи… Знобкий неприятный холодок пробежал по телу.
Гилюса, лицо которой густо обсыпали красные пятна, подавленно прошептала:
— Боже, что это я?! — Не глядя на меня, прерывисто вымолвила: — Прости меня, безумную, Ульфат. За все прости!
Она спрыгнула с тарантаса и побежала по дороге в сторону Корнали.
* * *
Вечером, когда я вернулся, Сакины дома не было. Лежала на столе записка: «Глаза мои не хотят видеть тебя…»
Оказалось, мальчишки, прибежав из леса, рассказывали, смеясь, что подсмотрели, как председатель Ульфат-абый целовался с учительницей… Ирек, услышав это, со слезами прибежал к матери.
Сакина, забрав его, тут же ушла в свой родительский дом, в Янтык.
Гилюса, тоже в этот день, уехала из Корнали насовсем.
* * *
Ежедневно я ездил в Янтык, умолял Сакину вернуться.
В потухших глазах ее было страдание, на все мои убеждения, оправдания, просьбы она тоскливо отвечала: «Нет!..» Там, в Янтыке, устроилась дояркой на ферму. Ее мать сказала мне: «Не тревожь Сакину, Ульфат. Оставь. Ты разбил ее сердце, ничего не вернешь…»
У меня из рук все валилось. Сам себе противен был.
Трудно гадать, сколько продлилось бы все это, как кончилось бы, но Гилюса — или сама догадалась, или кто ей посоветовал — постаралась исправить то, что натворила. Скорее всего, кто-нибудь из друзей в Корнали сообщил ей о том, что мы с Сакиной из-за нее расстались, — и вот однажды Сакина получила письмо.
«Как передали мне, ты, Сакина, оставила Ульфата, приревновав ко мне, — писала Гилюса из Актаныша. — Ты меня хорошо знаешь, Сакина, и раньше я никогда не кривила душой, и сейчас нет мне смысла обманывать тебя. Верь мне: нет на Ульфате вины перед тобой! Я, лишь я одна виновата во всем нелепом, что произошло. Не скрою, я любила твоего Ульфата все эти годы, я полюбила его сразу же, как он пришел из армии, как только увидела его тогда… Когда вы разошлись и ты уехала от него, я не раз откровенно говорила ему о своем чувстве. Но он остался верен тебе, только тебе.
А в тот день, в лесу, я сама обняла и поцеловала его. Понимаю, что достойна осуждения… Но, Сакина, тут, по-моему, не тот случай, из-за чего следовало бы разрушать вашу с таким трудом наладившуюся жизнь. Пойми меня, ведь, несмотря ни на что, я любила его столько лет, любила, хоть он не отвечал мне взаимностью! И, не скрою, тешила себя мечтами о лучшем…
Может быть, как женщина, поймешь и простишь меня: я поддалась чувствам, неподвластным разуму. Это был миг, порыв… Думаю, что мир от этого не перевернулся! Знала бы ты, как за ту мою глупость мне стыдно по сей день. Пишу тебе — и краска заливает лицо. Потому-то не могла показаться тебе на глаза, в тот же день уехала из Корнали…»
Лишь после этого письма Сакина вернулась домой. А у меня волосы густо присыпала седина.
Хорошо жили потом: в ладу, понимая друг друга… Однако ничего,
