Ярко светящаяся изнутри витрина зельтерского заведения поравнялась с автомобилем, озарив его голубоватым сиянием. Мотор взревел.
— На углу, я сказал, — с досадой повторил Чухонцев.
— На уклу… не мошно… — бормотал шофер, переключая передачу.
Старик с эспаньолкой, сидевший за столиком, привстал, увидев лицо Чухонцева в окне автомобиля, чуть притормозившего, как бы перед прыжком. Машина рванулась — и стала удаляться, мерцая задним фонариком.
Угол и витрина удалялись тоже.
— Проехали! — тряс шофера за рукав Чухонцев. — Вы слышите?.. Куда мы едем?..
Шофер, словно окаменев, не отвечал и увеличивал скорость.
— Остановите! — закричал Чухонцев, хватаясь за ручку дверцы.
И тогда из темноты над задним сиденьем вдруг поднялось широкое, раскосое лицо; тонкий шнур, как струна, натянулся между двумя выдвинувшимися руками — и сдавил Чухонцеву горло.
…Очени плоха?..
Вслед за голосом сквозь розовый туман, медленно и больно, проявились и сфокусировались медная статуэтка Будды, курильница под ней, драконами расписанный потолок, матерчатый фонарик, красная стена… и — совсем близко — раскосое, со шрамом, лицо, улыбающееся восковой, словно нарисованной улыбкой.
Китаец сидел на корточках перед Чухонцевым, безжизненно распластанным на циновке, и глядел на него. Чухонцев шевельнулся, попробовал приподняться. Китаец наблюдал за его движениями спокойно, даже сочувственно.
Но едва Чухонцев сумел с трудом подняться на колени — два резких, как молния, удара ребром ладони — по животу и по затылку — заставили его вначале сложиться пополам, затем — рухнуть обратно на циновку.
— Так — еще плоха? — с сочувствием спросил китаец, казалось, не менявший прежней позы.
Дымок от курильницы за его спиной чуть раскачивал нависающий силуэт.
— Будешь ходи, чего не нада знать, — совсем будет плоха, — сказал китаец. — Висеть будешь. Как тот. Точна.
Томясь невыносимой неподвижностью, Чухонцев снова сделал попытку подняться — и не сумел. Китаец покачал головою:
— Зачем — знать? Многа есть хорошо: кушай, гуляй, баба. Умный будешь — живой будешь. Поняла?
Китаец улыбнулся еще шире, щелкнул пальцами; из розовой полутьмы явилась фигура в халате и с косичкой, передала дымящуюся трубку с длинным мундштуком и исчезла. Китаец, жмурясь, затянулся и поднес мундштук ко рту Чухонцева:
— Вижу — умный? Кури!
Чухонцев мотал головою, отталкивал трубку, но стальной ладонью китаец подхватил его за затылок, приподняв голову:
— Кури, дурак, все забывай. Все, совсем, навсегда — поняла?
Задыхаясь, Чухонцев безысходно глотал сладковатый дым.
Розовый свет запестрил расширяющимися зелеными кругами. Будда вырос над курильницей и раздвинул низкий потолок. Он со звоном рассыпался на куски правильными острыми треугольниками, и наступила густая багровая темнота — только звон нарастал все оглушительнее и нестерпимей…
Чухонцев открыл глаза, темнота рассеялась.
Звонил телефон.
Беспрерывные, настойчивые звонки оглушали комнату с письменным столом и креслом, в котором Чухонцев сидел. Пасмурный день брезжил за окнами. Ноги Чухонцева были заботливо укрыты пледом.
Путаясь в нем, Чухонцев поднялся, добрался до телефона и снял трубку.
— Алло! Петр Григорьевич?
— Я…
— Слава богу, — в трубке вздохнули с облегчением. Я звоню к вам вторые сутки… вы здоровы?
Еще плохо осознавая происходящее, Чухонцев спросил:
— Кто это?
В трубке немного помедлили, потом произнесли:
— «Желающий знать истину да узнает»… Алло? Почему вы не пришли? Вы одни?
Чухонцев стоял у аппарата, прислонясь к стене и опустив руку с трубкой. Глаза его прояснились, память возвращалась к нему, но память эта была страшна и тревожна.
Он хотел повесить трубку, но все же задержал ее в последний момент — и снова поднес ее к уху.
— Да, я один. Что вам угодно?
— Постарайтесь слушать внимательно, — сказал голос. — Речь о деле, которое, надеюсь, вас все еще интересует. Прийти я не могу, мне кажется, за вашим домом следят. Но вы можете прийти ко мне, это безопаснее. Вы слушаете?
— Да… я слушаю.
— Запоминайте: Лиговский, сорок шесть. Вы войдете в парикмахерскую, она внизу, и спросите туалет. Вам укажут выход во двор. Во дворе… вы слушаете?
— Да.
— Во дворе — первое крыльцо налево, запоминайте… пятый этаж, квартира двадцать, постучите трижды. Вы брились сегодня?
Чухонцев провел рукой по заросшим щекам.
— Нет…
— Очень хорошо.
В телефоне звякнул отбой. Чухонцев повесил трубку.
Придерживаясь за стену, он вышел в прихожую, щелкнул замком, осторожно выглянул на лестницу. Она была безлюдна, но стершиеся, уходящие в сумрак ступеньки вдруг повеяли ледяным холодом — и, захлопнув дверь, Чухонцев задвинул щеколду… Улица совершала свое обычное движение за окнами, но какая-то необъяснимая, опасная таинственность вдруг обозначилась в этом движении — и Чухонцев быстро задернул шторы.
Полумрак наступил, но с ним обостреннее и громче затикали часы, заскрипели половицы, как колокол забила капель об оконные карнизы.
Доковыляв до кресла, Чухонцев упал в него, рванул с пола плед, укрылся им с головою и затих…
Движущийся по уличной толпе окуляр выхватил в ней Чухонцева и цепко последовал за ним. Наблюдателю хорошо было видно, как Чухонцев остановился на краю тротуара, пропуская экипажи, как он направился через Лиговку, пересекая ее и оглядываясь по сторонам. Затем Чухонцев пропал из поля зрения, и в окуляр темною шторкой вплыл подоконник.
Чухонцев же тем временем входил в парикмахерскую.
— Побрить? — парикмахер ловко и предупредительно распахнул над креслом полотенце. — Направо по коридору, — отозвался он на произнесенное шепотом на ухо — и тотчас потерял к вошедшему интерес.
Темный коридорчик, где белели нули туалета, действительно вывел Чухонцева в колодец-двор. Шаги Чухонцева стали медленнее и осторожнее, взгляд — внимательнее…
Первое крыльцо в левом углу… выщербленная лестница на пятый этаж… взгляд вниз с площадки… тишина… Три коротких стука в дверь.
— Я, видите ли, вообще люблю наблюдать жизнь, — говорил хозяин квартиры двадцать, седой старик с эспаньолкой. — В том числе через окно — это профессиональное… Я ведь, сударь, работал еще при Иване Дмитриевиче Путилине, короле питерского сыска, в мемуарах он пишет об агенте Фоке Погилевиче — так это я. Но не в том дело. Дело в ночной бессоннице. И вот, когда в ночь перед убийством я увидел человека на карнизе, я сразу сказал себе: Фока, здесь криминал! Прошу вас…
Чухонцев опустил подзорную трубу, в которую разглядывал дом напротив, — и увидел, что обладатель эспаньолки стоит возле стула с мыльной кисточкой.
— Или вы хотите выйти из парикмахерской небритым? — напомнил Погилевич.
— Да… конечно, — согласился Чухонцев и сел.
Комната была небольшая, по-холостяцки спартанская, только множество цветов и клеток с певчими птицами составляли ее пестрое и шумное украшение. Светилась под тазиком с водой газовая горелка.
— Потом на карнизе появились вы. Тогда, — намыливая Чухонцеву щеки, продолжал Погилевич, — я решил, тряхнув стариной, установить вашу личность — и с радостью определил коллегу…
— А тот, первый человек на карнизе? — нетерпеливо перебил Чухонцев.
— Судя по последним событиям, — сказал Погилевич, — вы теперь знакомы с ним ближе, чем я.
— Китаец со шрамом?!
— Спустившийся затем вниз, — кивнул Погилевич, — вышедший из ворот и уехавший на черном «Даймлере».
— Почему же вы сразу не сообщили полиции?
Погилевич брезгливо поморщился.
— С некоторых пор нам с полицией немножко не по пути. — Он отложил помазок и взял бритву. — Только не дергайтесь, времени мало, а я все же не парикмахер…
— Значит, — взволнованно произнес Чухонцев, — Шольц и китаец со шрамом, задушивший Куклина, — одна компания?
— Версия заманчивая, видимо — верная, но недоказуемая, коллега. — Погилевич вздохнул. — Китайца вместе с Шольцем никто не видел и, думаю, никогда не увидит. Нам важнее другой предмет, неодушевленный.
— Черный «Даймлер»! Только нужно узнать, кому он принадлежит!
— Я так и сделал, — сказал Погилевич, вытирая бритву о полотенце, — но, честно скажу, не пришел в восторг. Авто принадлежит помощнику германского военного атташе майору Зигфриду Гею… Не дергайтесь же, черт возьми! Вы его знаете?
— Немного… Так, так… — собираясь с мыслями и стараясь сохранять необходимую неподвижность, проговорил Чухонцев. — Китаец, несомненно, убил Куклина… Куклину угрожал Шольц. Китаец разъезжает на автомобиле Гея, следовательно…
— Ну, — сказал Погилевич.
