...Ночью Павел разбудил Назарку. Невидимые во мраке, разноголосо храпели люди. Назарка начал медленно, нехотя одеваться. Павел засветил огонек, поманил Назарку за собой. Они прошли на кухню.
— Ешь! — вполголоса приказал тойон. — И слушай, что я буду наказывать.
Назарка подцепил пальцами кусок холодного мяса и принялся лениво двигать челюстью. Есть ему не хотелось.
— Отца твоего, изменника, продажную шкуру, мы поймали, — таинственно понизил голос Павел. — Я хотел застрелить его и бросить на съедение воронам, но встретил тебя и пока оставил живым... Артомоновские, русские, захватили Степана, — для большей убедительности добавил он.
Кусок застрял в горле, и Назарка поперхнулся. Отец его попал в плен? Но ведь он ушел с отрядом Пешкина к Якутску. Как так?.. Однако Назарка не выказал никаких чувств, лишь угрюмо насупился.
— Сейчас тебя увезут к городу. Ступай обратно к купцу Голомареву. Если спросит, почему вернулся, скажи, дескать, мы не пропустили. Они-де блокировали город, — дыша Назарке в лицо, наставлял его Павел. — Запомнил дом, где жил Макар Иванович? Сёп! Пойди туда. Если тебя встретит Макар Иванович, скажи, что отец Павла, старик Уйбаан, велел передать ему привет, низко поклониться. Скажи, еще просил послать табаку. В наслеге-де курить нечего... Если Макара Ивановича не будет, спроси у хозяйки — не забыл ее? — полная такая, белая — где Макар? Может, арестовали?.. Запомнил?
Назарка мотнул головой, пряча глаза.
— Все в точности сделан, как я велел. Через три дня возвращайся. А жадному Голомареву передай, пусть готовится встречать гостей, варит бражку... Только никому ни слова, что у меня был. О чем толковал со мной и что в Бордоне видел — никому не рассказывай! Если не придешь к нам, если не выполнишь мой наказ, с отцом твоим мы точно так же сделаем! — И он недвусмысленно кивнул на чуть засиневшее окно, выходившее к коновязи. — Собирайся... Пора!
Назарка начал натягивать на себя шубенку, а в голове неотступно стояло: неужели отец в самом деле в плену? Может, отряд Пешкина попал в засаду?.. Если Назарка не выполнит задание Павла, отца ждет мучительная смерть, как этого ревкомовца. Но почему Семен ничего не упомянул про него? Неужели не успел?..
— Байбал, — несмело попросил Назарка, — разреши повидать отца!
— Когда вернешься!.. Пошли!
У крыльца стояла лошадь, запряженная в легкие санки с высокой спинкой. Возле них похаживал незнакомый человек в дохе, с берданкой за плечами. По знаку командира он накинул на Назарку собачий тулуп и усадил впереди себя. Павел сунул в карман бывшего батрачонка несколько серебряных монет.
— Через три дня! — напомнил он. — Двигай.
Сытый застоявшийся конь с места взял размашистой рысью.
Глава третья
Глаза у Чухломина были веселые, смеющиеся. От них к седеющим вискам развернутым веером протянулись подвижные морщинки. Жесткие подковообразные складки возле губ смягчились. Комиссар почесывал заостренным карандашом заросшую черными волосинками переносицу и влюбленно смотрел на Назарку. Фролов, заложив руки за спину и развернув плечи, медленно похаживал по комнате, пересекая ее по диагонали. Он старательно выбирал те половицы, которые не скрипели, и ступал на них. Тепляков сидел, привалившись к печке, мусолил погасший окурок. О существовании его дядя Гоша в данный момент, видимо, совершенно позабыл. Улыбка молодила его загорелое обветренное лицо.
Размахивая руками, шмыгая носом, Назарка торопливо, взахлеб говорил. Он рассказывал о своих похождениях в лагере белоповстанцев. Хотелось разом выложить все, что он видел, испытал, пережил в Бордоне, но язык не поспевал за мыслями.
— Первым старик по имени Мельчес... «Вредный человечишка». Белый так называл не меня — старика. Потом Семен. Прямо грех — испугался, удивился!.. Потом ревком. Страшно смотреть. Ухо гвоздем приколотили! — Назарка зажмурил глаза, затряс головой и перевел дыхание. — Вспомню — кажется, сам слышал, как он кричал!
Чухломин плохо еще понимал якутскую речь, и когда не мог уловить смысла в сбивчивом Назаркином повествовании, чуть хмурил лоб и вопросительно вскидывал глаза на Теплякова. Не отвлекая Назарку, дядя Гоша вполголоса переводил.
— Повтори-ка те отряды беляков, которые ты упоминал?— попросил Чухломин, когда рассказчик умолк и потянулся к кружке с водой.
Назарка добросовестно перечислил фамилии белогвардейских командиров, присовокупив, что у них вдоволь мяса, масла, хаяха и прочих продуктов. Комиссар долго писал что-то в блокноте, подчеркивая отдельные места.
— Макар Иванович меня крепко заинтересовал! — сказал Тепляков. Он пересел вплотную к столу, постучал ногтем по спичечной коробке и раздумчиво произнес: — Определенно, дело нечистое... Нечистое! — с нажимом повторил он.
— Тут и сомневаться да гадать нечего. По лбу и по затылку замахнулись нас огреть. С двух сторон давануть — и разом конец. Знакомая тактика! — усмехнулся Чухломин, погладил усы и повернулся к Назарке: — Значит, Цыпунов отпустил тебе три дня сроку? Что же, и на том спасибо! Извлечем из этого максимальную пользу... Вот что, Никифоров! Время терять не будем. Сейчас же пойдешь к Макару Ивановичу и сделаешь в точности, как повелел твой бывший хозяин. Дальше видно будет, куда повернут события. А насчет отца ты, парнишка, не кручинься, не носи камень на сердце. На испуг тебя берут, чтобы послушным стал, исполнительным... Ну, ступай, Никифоров, к своему юркому человечку. Не запамятовал, где этот иуда искариотский обитает?
— Найду, пожалуй!
На перекрестке Назарка придержал шаг, огляделся, напрягая память. Да, тогда Павел повернул направо. Эту вожжу он натянул, направляя жеребца, а той — левой — подхлестнул его. Теперь осталось пройти совсем немного, и Назарка медленно пошел вперед.
Вот и дом под четырехскатной крышей, с кирпичной, выбеленной известью трубой. Высокий глухой забор до половины скрывал выкрашенные белой краской ставни. В крепких воротах, окованных по краям железными угольниками, ни одной щелки.
Назарка долгим, изучающим взглядом обвел заплот, крышу и ворота. Он сразу же определил, что со двора никто не выезжал и в него не въезжали. Испятнанный точечками сажи снег был как взбитая перина — ни складки, ни вмятины. К калитке из массивных досок вела узкая, слабо натоптанная тропка. Определенно, здесь обитали какие-то затворники. Они редко выходили на улицу, и люди не часто навещали их. Помедлив, Назарка взялся за металлическое кольцо, осторожно повернул его. Калитка оказалась незапертой и чуть подалась под нажимом руки. Назарка открыл ее, переступил запорошенный снегом порожек. Тоской и запустением повеяло на него. У крыльца ветер намел сугроб с загнувшимся над перилами гребнем. Весь двор неровными буграми покрывала искрящаяся под солнцем пухлая пелена. Ни одного свежего следа. Только к поленнице дров с ополовиненным рядом лиственничных и березовых поленьев вела утоптанная, наполненная косыми тенями стежка. Под тесовым навесом, где некогда стояла телега Павла, было пусто и заснеженно. Лишь у задней стенки траурной каймой чернела земля.
