Коцюбинский молчал в растерянности. Они уже пришли. За кулисами, у выхода на арену, толпились товарищи. Кое–кого из них Коцюбинский знал — они приветствовали его дружеским пожатием руки, словами радости и сочувствия. Юрий отвечал и на пожатия рук и на слова приветствия, но все происходило как бы без его участия, словно в каком–то ином мире.
Подвойский что–то говорил ему и наконец, он это услышал:
— А сейчас ты должен выступить. Еще два–три оратора, и затем ты — в заключение. — Николай Ильич улыбнулся. — Ты уж прости, но мы решили прибегнуть и к такому… театральному эффекту, под занавес! Ты — из тюрьмы и прямо на митинг, к народу: выступаешь и говоришь свое первое слово после каземата. Ты не ожидал от меня таких… театральных способностей?
— Прости, Николай Ильич, — заговорил, наконец и Коцюбинский. — Но что это за митинг? Чему он посвящен? Это — солдаты Семеновского полка, где я должен быть комиссаром?
Подвойский удивленно взглянул на него:
— Почему полка? Почему Семеновского? Ах, да!.. — Николай Ильич был обескуражен. — Вот так штука! А мне казалось, что я уже тебе рассказал. Нет, это митинг землячества.
— Какого землячества? — не понял Коцюбинский.
— Украинского землячества. Сегодня у нас митинг украинского. Вчера был — грузинского. Позавчера мы собирали магометан. Завтра будут армяне. Послезавтра — белорусы. Затем — сибиряки, волжане…
— Студенты? — До сих пор Коцюбинский знал о существовании землячества в студенческой среде. — Университет или вообще?
— Почему студенты? Почему университет? — удивился Подвойский. — Ах, да! ведь мы взялись за это уже без тебя, пока ты там гнил в подвале! Мы организуем здесь землячества по национальностям, а иногда — просто по губерниям. Понимаешь, очень удобная… легальная форма — будто только культурно–просветительная работа среди граждан одной национальности или даже просто жителей какой–либо одной местности: Временное правительство не догадывается чинить препятствий. В основном это солдаты и матросы разных частей. Они возвращаются в свои части, а затем они же и двинутся на села. Это, если хочешь, наш костяк для организации борьбы за власть Советов на местах. Мы читаем лекции и растолковываем программы партий. Конечно, — Николай Ильич хитро подморгнул, — в этом дискуссионном клубе мы камня на камне не оставляем от программы меньшевиков и эсеров. Знаешь, получилась совсем не плохая форма пропаганды, агитации и борьбы против соглашательских партий… Но подожди, подожди, что там такое? — Подвойский потащил оторопевшего Коцюбинского ближе к выходу на арену. — Кто это там так распинается?
4
Они придвинулись совсем близко, и Подвойский приоткрыл тяжелый занавес. Огромный амфитеатр цирка дохнул спертым воздухом, дымом махорки, гнилым запахом опилок на арене. Тысячи человеческих лиц шевелились по ярусам снизу вверх. И стал слышен глухой гомон толпы, отдельные выкрики–реплики, но громче всех были вопли оратора.
— Что за черт? — изумился Подвойский. — Какой–то тип в малиновой черкеске… Из Дикой дивизии, что ли? Или из Киева из гайдамаков Центральной рады?..
Муравьев надрывался:
— Немецкое наступление угрожает революции! Армии Вильгельма — авангард мирового империализма!..
Он размахивал руками, широкие рукава черкески взлетали крыльями в воздух, когда он поднимал руки вверх, и тогда из–под малиновых крыльев серебристо сверкали узкие, белого атласа, рукава подчеркесника — и это мелькание малинового и белого раздражало не менее, чем сами слова и чрезмерная патетика интонации.
— Генералы бездарны! — разглагольствовал Муравьев. — Генералы предатели и реакционеры! Военная хунта печется лишь об интересах капиталистов! Корнилов и Керенский одного поля ягоды: их призывы к патриотизму — спекуляция на чувствах обывателя! Но обыватель окопался в тылу, а мы проливаем кровь на фронте, чтобы преградить путь немецкому империализму…
Упоминание о фронте импонировали аудитории, и отовсюду послышались возгласы одобрения. Сверху, с галерки, зааплодировали.
— Всех генералов, капиталистов, министров, плутократов в расход!..
По ярусам цирка прокатились волны аплодисментов, матросы с галерки завопили: «Даешь!»
— Черт! — выругался Подвойский. — Какой–то анархист! Он сорвет митинг…
— Это не анархист. Это «ударник» Муравьев.
— Да что ты говоришь!
— И рекомендуется левым эсером!
— Юрко! — ухватил Коцюбинского за руку Подвойский. — Сейчас же тебе слово! Ты должен поставить его на место!
— Подожди! — Юрий тоже перехватил руку Подвойского. — Но что же я скажу? И к тому же я плохой оратор…
А Муравьев распинался:
— Только всемирное восстание против мирового империализма! На революционных штыках мы понесем смерть империализму!
Муравьев приостановился, чтобы глотнуть воздуха, и председательствующий воспользовался паузой:
— Все это очень хорошо, товарищ, но мы собрались для того, чтобы обсудить национальные интересы украинцев на путях социалистической революции. Поэтому прошу вас ближе к теме или…
— Какие там еще национальные интересы?! — заорал Муравьев. — Революция не знает ни государственных границ, ни национальных рамок! Какие там еще украинцы? Контрреволюция! Долой подпевал Киевской центральной рады! Украинцы — предатели интернациональной борьбы!..
В цирке поднялся шум. Кто–то кричал: «Браво, даешь!» Но преобладали возгласы протеста: «Долой с трибуны! Самого в расход!..» В зале сидело несколько тысяч украинцев, а оратор их оскорбил. Свист, шиканье, топот не дали уже Муравьеву говорить дальше.
Еще несколько минут Муравьев пытался перекричать всех, испуская истерические вопли, размахивая бело–малиновыми крыльями черкески, даже топал ногами, но в конце концов Подвойский вышел на эстраду, взял Муравьева под руку и отвел в сторону. Лицо у Муравьева было страшное: из–под взъерошенных волос густыми потоками струился пот, лоб сделался желто–восковым, глаза дико вращались, на губах появилась пена. Казалось, у него вот–вот начнется эпилептический припадок.
— Слушай, — взмолился Коцюбинский. — Я не могу! Я не смогу после него! Понимаешь…
Но было уже поздно. Председательствующий, кое–как утихомирив зал, объявил:
— Слово имеет товарищ Коцюбинский. Из Сто восьмидесятого полка.
5
И вот Юрий, пошатываясь от волнения и слабости, вышел на импровизированную трибуну — несколько досок, положенных на козлы у выхода на арену. Доски помоста качались под ногами при каждом движении, но Юрию казалось, что это качается, кружится весь огромный купол цирка: ярусы как бы закручивались вверх спиралями, спирали эти тоже извивались и вибрировали — от движения тысяч лиц над барьерами. Что же сказать? О чем говорить? Юрий не успел обдумать ни своего выступления, ни темы, которая волновала сегодня митинг. Какая тема? Ax, национальное самоопределение, социалистическая революция и украинцы…
