Затонский, всегда такой спокойный и уравновешенный, сейчас тоже не выдержал. Пока Юрий Леонидович, пораженный и крайне оскорбленный бестактностью Примакова, не мог от возмущения и слова вымолвить, Затонский вскочил с места и успел произнести целую тираду, заикаясь от волнения. Стеклышки свалившегося с носа пенсне свирепо поблескивали из чащи взлохмаченной бороды:
— Восстание девятьсот пятого года тоже закончилось неудачей! И если и теперь восстание закончится поражением, то все равно на пути развития революции оно будет победой!..
Он говорил о том, что после первого поражения пролетарская революция не только подняла к активной политической жизни широкие массы рабочего класса, но и всколыхнула крестьянство, интеллигенцию и даже мелкую буржуазию. Для иллюстрации он привел пример из киевского опыта: в девятьсот пятом году в стенах Политехникума первые повстанцы за власть Советов три дня отбивались — и погибли. Но в стенах, обагренных их кровью, остался жить их революционный дух: победоносная идея пролетарской революции! Целый ряд студентов–политехников — детей интеллигенции, мелкой буржуазии — после того вступили в революционные ряды, и именно в ряды социал–демократии большевистского толка!
— Хотя бы и твой брат Леонид! Хотя бы и ты сам, Юрий!.. Да и я сам, придя по окончании университета в Политехникум…
Но для лирических воспоминаний не было времени, и страстную речь Затонского прервали нетерпеливые арсенальцы.
Фиалек сказал просто, без аффектации, но категорически:
— Есть постановление съезда. Есть указание Центрального Комитета. Восстание неизбежно, и к его подготовке отныне необходимо направить всю деятельность и нашей киевской организации. Не о чем говорить. Нужно действовать.
Именно здесь Пятаков снова обрел дар речи, затопал ногами и закричал:
— Авантюра!
Но Иванов, тоже едва сдерживаясь, продолжил мысль Фиалека:
— И действовать нам нужно только так: созвать съезд Советов в Киеве. Съезд провозгласит власть Советов на Украине и призовет рабочих и крестьян к оружию!
— Сепаратизм! — взвизгнул Пятаков.
— Почему сепаратизм? — искренне удивился Иванов.
— Потому что Всероссийский съезд Советов будет в Петрограде, и мы пошлем на него своих делегатов…
— Вот и хорошо! Но и мы должны действовать подобно Петрограду. Съезды Советов должны пройти по всей стране: Артем созовет в Харькове, Ворошилов — в Бахмуте, Петровский — в Екатеринославе, Старостин — в Одессе…
Бош добавила:
— А перед тем мы должны созвать партийную конференцию, чтобы сконтактировать действия всех организаций и иметь хоть бы какое–то подобие руководящего центра!
— Национализм! — снова завопил Пятаков.
Бош была удивлена не меньше Иванова:
— Что именно — национализм?
— Идея создания отдельного партийного центра на Украине — национализм!
Бош только развела руками. Обвинение в украинском национализме ей приходилось слышать впервые. До сих пор она никак не чувствовала себя повинной в чрезмерном увлечении национальными проблемами. Наоборот, как раз за пренебрежение национальным вопросом ее крепко ругал Ленин: еще во время пребывания в эмиграции в Женеве и Стокгольме, а затем в Петрограде — на Апрельской конференции.
Довнар–Запольский, секретарь Шулявского райкома партии, давно уже порывался взять слово. Он вскакивал с места, лицо его то бледнело, то краснело, он все расстегивал и застегивал пуговицы своей форменной студенческой тужурки, но каждый раз кто–то более проворный опережал его. Наконец, воспользовавшись тем, что Бош, обескураженная, умолкла, а Пятаков, торжествуя поражение Бош, тоже выдерживал паузу, Довнар–Запольский получил возможность высказаться:
— Это трагично, товарищи! Пролетариат требует восстания, пролетариат рвется в бой, а мы — авангард пролетариата — топчемся на месте и… против восстания? Почему?!
Он даже прижал руки к груди и умоляюще смотрел на всех. Его юное, мальчишеское лицо вздрагивало от возмущения, от удивления, от обиды.
— А потому, — откликнулся Саша Горовиц, — Что это будет напрасное кровопролитие! Разве народу мало трех лет кровавой войны? Снова проливать его кровь? Мы не имеем права на это!
Горовиц выкрикнул это с мукой — он тоже то бледнел, то краснел; такой же юный, как и его коллега–студент по Коммерческому институту Довнар–Запольский, он был и таким же впечатлительным. Когда Саша отстаивал свои позиции, он весь загорался, будто даже светился; когда какая–то мысль ранила его, он страдал, как от физической боли.
— Другое дело, — крикнул еще Горовиц, — если контрреволюция снова поднимет путч: тогда мы восстанем! Но ответственность за кровопролитие в таком случае падет не на нас, а на них!
Большинство комитета — товарищи, которые отрицали необходимость и возможность немедленного вооруженного восстания, одобрительно загудели. Пятаков приветливо посмотрел на Горовица: кажется, Саша взялся–таки за ум и возвращается в ряды старой пятаковской гвардии!
Гамарник сказал:
— Шестой съезд призвал к восстанию во имя власти Советов и опираясь на Советы. Но ведь в Петроградском совете большинство за большевиками, а в Киеве, несмотря на то, что наша фракция стала сейчас самой многочисленной, мы все же не располагаем абсолютным большинством против блока других партий. А пока мы не будем иметь реального большинства, мы должны избегать решительных действий.
Пятаков и на Гамарника взглянул с благодарностью: итак, его поддерживали! Он не был в одиночестве на своих позициях! И он заявил решительно:
— Даже если не считаться с перспективами развития мировой революции и захватывать власть только в одной стране, приняв на себя роль авангарда, то и тогда пойти на восстание мы можем только при условии, что блок всех социалистических партий будет с нами!
— Нужно идти со всем народом, а не со всеми партиями! — снова закричал Примаков. — А народ требует восстания!
— И пролетариат к нему готов! — поддержал Иванов.
— А мы, партия, не готовы! — тоже крикнул Пятаков. — Диктатура пролетариата преждевременна!
Тогда поднялся Лаврентий Картвелишвили. До сих пор он сидел молча, хмуро поглядывая на Пятакова, нервно постукивая пальцами по столу. Взгляд его пылал гневом.
— Слушай, Юрий! — сказал он. — Когда партия после июльских дней сняла лозунг «Власть Советам», поскольку эсеровско–меньшевистское руководство Советов шло за Временным правительством, ты поддерживал соглашательское руководство Советов. А вот теперь, когда партия, в связи с повсеместной большевизацией Советов, снова требует власти Советам, ты заявляешь, что диктатура пролетариата преждевременна! Как это понять, товарищ Пятаков?
