– Это след усталости от большой ответственности, – говорили слуги. – От нее нет спасения ни на миг, разве что во время сна.
Умертвив Ибрагима, Сулейман был вынужден взвалить на себя все бремя правления. Он навестил сокровищницу, где секретари собрали ценности, накопленные Великим визирем в огромном количестве. Среди них Сулейман обнаружил чашу, покрытую ляпис-лазурью, и кольцо французского короля Франциска с рубиновой печатью – подарки ему самому. Между тем султан щедро вознаграждал Ибрагима за их совместные достижения, начиная с первой битвы при Мохаче…
Теперь он стал одинок. Первым визирем Сулейман назначил Аяс-пашу, грузного старика с хорошим аппетитом, отца многочисленного семейства. Аяс-паша со смехом слушал постоянные рассказы о том, что в его гареме находилось одновременно сорок люлек с младенцами. Однако этому покорному слуге, который гораздо больше любил наблюдать состязания по гребле на Босфоре, чем заседать в Диване, не было даровано титула сераскера.
– Как будет угодно Аллаху, – отозвался на это Аяс-паша.
Теперь Сулейман сам читал петиции и писал на них резолюции. Однако от веселого нрава старого турка ему становилось легче на душе.
За пять лет после смерти Ибрагима в 1536 году благоразумное правление империей дало блестящие результаты. (Был подписан первый договор с Францией. За ним последовал рейд в Италию, поражение флота Священной лиги у Превезы, капитуляция Венеции, обещание сыну Изабеллы, катастрофа Карла в Алжире и новые победы над австрийцами в Венгрии).
Теперь Сулейман сам вел аскеров. У Аяс-паши не было ни янычар, ни сипахи, ни феодального ополчения. В данном случае старый обычай оказался сильнее воли султана. Сулейман затеял новый эксперимент. Он увеличил численность янычар и сипахи, подчинявшихся ему непосредственно.
Число янычар выросло с двенадцати почти до восемнадцати тысяч, соответственно увеличилась численность элитной кавалерии. Усилив эти два вида вооруженных сил, Сулейман определенным образом рисковал своим положением, поскольку его войска могли поднять мятеж.
Впрочем, эта опасность казалась призрачной в обстановке военных успехов султана и его популярности. Но власть в конечном счете принадлежала не самому султану. Муфтий, высший авторитет по мусульманскому праву, мог написать всего лишь несколько слов, уличающих хозяина сераля в нарушении закона, и Сулейман больше не был бы султаном. Так, по крайней мере, требовала традиция.
Вероятность такого поворота событий была крайне незначительной. Шариатские судьи понимали, что неутомимому Сулейману будет наследовать его популярный сын, всеми любимый Мустафа. Никакой здравомыслящий исламский судья не стал бы препятствовать такому благоприятному ходу событий.
Тем не менее Сулеймана весьма тревожило нарастание противоречий между мусульманским духовенством и светским режимом. Это напоминало раскол между церковью и государством в европейских странах. Земля находилась во власти Аллаха. Султан служил всего лишь его наместником на территории Османской империи. Его школа, где изучались разные научные дисциплины, его чиновники и слуги – от визиря до самого юного аджем-оглана, сажавшего цветы на клумбах, и самого мелкого секретаря, сводившего к балансу финансовые ведомости, – все они служили в конечном счете Аллаху. Закон был вечным, между тем султанам отводились лишь короткие периоды жизни. Ортодоксальный турецкий закон застыл в неподвижности, в то время как молодые, взращенные на христианстве европейские режимы прогрессировали.
До сих пор Сулейман в основном поддерживал режим. Он игнорировал критику отдельных турецких судей, которые говорили, что султан руководствуется больше идеями европейцев, чем духом Корана. Теперь же, после посещения азиатских гробниц, Сулейман стал уделять Корану больше внимания.
В течение нескольких лет влияние просвещенного режима уравновешивалось влиянием ритуального Закона. Такой баланс редко держится долго, особенно в крупном государстве.
В последующие двенадцать лет после гибели Ибрагима Сулейман лишь дважды водил в поход свою армию – для восстановления границ империи и для выполнения обещания Изабелле, что ее сын будет королем Венгрии.
В степях Азии
Сулейман любил степи. Если венгерская равнина была для него чистилищем, то степи Валахии к востоку от Карпат стали раем.
Ему доставляло удовольствие путешествовать по прекрасным лугам и пастбищам вокруг моря, ставшего турецким озером (и Сулейман был полон решимости сохранить его в таком виде), еще вот почему. Кара Дениз, Черное море, имело столь же большое значение для османов, как Средиземное. Сулейман сам носил титул Господина двух морей (Белого и Черного). Правда, судоходные морские линии еще со времени Золотой Орды монополизировали итальянцы. Братья Поло вели здесь торговлю в таких прекрасных факториях, как Каффа и Трапезунд. Все эти порты перешли во владение турок вплоть до заоблачных вершин Кавказа на дальней стороне моря. Даже кавказские правители учитывали распоряжения Сулеймана, хотя и не всегда выполняли их.
Венецианские купцы, которые держали в руках большую часть торговли в Черном море, всегда подчинялись приказам Сулеймана. Будучи крайне неловкими в торговле, османские турки хотели, чтобы купцы из Сан-Марко вели свои коммерческие дела здесь как прежде, выплачивая дань за привилегию вывозить с берегов этого спокойного моря вина и воск, скот и зерно.
Вопрос судоходства на море легко разрешался, потому что Сулейман занимался наведением порядка на его берегах и находил в этом удовольствие. Он прикипел душой к этим местам. Ведь юношеские годы султан провел в мечетях Каффы. Его мать и Гульбехар происходили тоже отсюда. Теперь сын Селима возвращался домой в подлинном смысле этого слова. Население этих мест говорило на одном из тюркских языков, здесь выращивались прекрасные кони, и жители видели в турецком султане вершителя своих судеб. Они делали Сулейману подношения в виде молока и лошадей, а также золота, намытого цыганами в бурных горных потоках. И уходили после посещения султана в хорошем расположении духа.
Здесь Сулейман был в большей степени Сулейман-хан, чем османский султан. Более того, его тут считали предводителем кочевников, который, освоив городскую жизнь, вернулся во всем блеске. Он продолжал жить в шатре – сказочной роскоши – и располагал властью, о которой местные ханы могли только мечтать, потому что мог заставить грохотать массу осадной артиллерии или заставить трепетать строй янычар.
На протяжении всей своей жизни Сулейман ни разу не использовал артиллерию и солдат на берегах Черного моря.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
