В ОКБ‑2 Ванников пришел в конце 1955 года. По существовавшему тогда порядку ему следовало представиться руководству предприятия и обговорить организационные детали своей будущей работы. За этим он и направился в «директорский» корпус, где на втором этаже находился кабинет Грушина, в котором и состоялась его первая встреча с именитым конструктором.
«Встретившая меня секретарь Грушина Ольга Михайловна тут же прошла в кабинет и, получив разрешение, пригласила меня войти. Когда я вошел, то увидел несколько стоящих вокруг стола мужчин, которые довольно активно обсуждали какую‑то проблему. В этом обсуждении особенно выделялся поджарый человек, в словах которого чувствовалась недюжинная энергия и воля, мгновенно пронизывавшая человека. Не стоило большого труда догадаться, что это и был Трушин. Вскоре он приостановил обсуждение и обратился ко мне. Я представился. В ответ Трушин представил мне всех, кто находился в его кабинете, – своего заместителя Григория Яковлевича Кутепова, главного инженера Владимира Семеновича Котова, начальника проектного отдела Евгения Ивановича Кринецкого, руководителя социально‑бытового отдела Тимофея Тимофеевича Кувшинова. Тут же он решил и вопрос с моим размещением, предложив мне занять кабинет, в котором раньше работал Николай Григорьевич Зырин. Так, в считанные минуты были решены мои первые проблемы на предприятии, и для меня началась непростая работа районного инженера Главного управления Министерства обороны.
Надо сказать, что имея к тому времени уже почти десятилетний опыт работы в ракетной технике, я оказался на новом месте в положении ученика. Знания о ставших мне привычными баллистических ракетах, конечно, помогали. Но оказалось, что зенитные ракеты значительно превосходили их как по степени сложности выполняемых задач, так и по сложности конструкции. Они должны были маневрировать в атмосфере по командам от наземных средств, должны были двигаться над поверхностью земли. В результате они требовали познаний в совершенно „неракетных“ науках – аэродинамике, радиотехнике – и множестве связанных с ними предметов и, конечно же, безупречного владения разнообразными „политическими“ инструментами. Один из уроков политического мастерства, который преподал мне в те годы Петр Дмитриевич, я запомнил на всю жизнь.
Тогда практически одновременно велись летные испытания ракет В‑750, оснащенных маршевыми двигателями, созданными в КБ Исаева и Севрука. По своим параметрам они отличались друг от друга крайне незначительно. Только у Исаева для работы турбонасосного агрегата двигателя использовалось специальное топливо – изопропилнитрат, а у Севрука ТНА работал на компонентах топлива, которые использовались и для самого двигателя, – азотной кислоте и тонке.
Отработка обоих двигателей шла очень сложно. Нам всем хватало и проблем, и неприятностей. И стоит отметить такую характерную деталь. В случае неудач Севрук на различных совещаниях обычно жаловался на Трушина или его подчиненных. Исаев же, наоборот, вину своей организации, а и иногда не только своей, всегда брал на себя. Такая позиция Исаева, безусловно, нравилась Трушину, и Петр Дмитриевич практически всегда становился на его сторону и защищал как мог, на любом уровне.
И вот однажды я приехал в Главное управление на Фрунзенскую набережную, был со мной и Севрук, работу которого для грушинской ракеты военные очень поддерживали. Неожиданно нам в коридоре повстречался Исаев, который только что посетил одного из руководителей ГУМО и получил очередное наставление. В расстроенных чувствах он поздоровался с нами и сказал:
– Все, я решил, что не буду делать двигатель для Трушина. Работ у меня полно, пусть Севрук дальше развивает это направление.
Мы с Севруком конечно обрадовались – становившийся бесконечным конкурс между двигателистами нам всем уже начинал надоедать. Тем более что все можно было решить так мирно. И немедленно мы решили слегка отпраздновать это дело и пошли в ресторан, неподалеку от метро. Здесь даже Севрук, который прежде с трудом соглашался выпить, поддержал нашу компанию. Довольные результатом, мы отправились в Химки, к Трушину. Мы считали, что Трушин должен был обрадоваться, узнав о принятом нами решении. В самом прекрасном настроении мы добрались до приемной Трушина и, не обращая внимания на слова Ольги Михайловны о том, что у него совещание, втроем вошли в кабинет. Кабинет действительно оказался заполнен людьми, но, желая как можно скорее обрадовать Трушина, я громко сказал: „Петр Дмитриевич, конкурс на маршевый двигатель успешно завершен. Исаев отказался от дальнейшей работы, и двигатель будет делать Севрук“. Стоявшие рядом со мной Исаев и Севрук согласно закивали головами.
Вопреки нашим ожиданиям на лице Трушина не отразилось никакой радости, наоборот, оно приняло самое суровое выражение.
– А кто это решил?
– Мы, – ответили мы втроем, практически одновременно.
Трушин каким‑то чутьем понял наше состояние, медленно поднялся из‑за стола, подошел к нам, протянул вперед ладонь и довольно громко, чтобы было слышно всем собравшимся в его кабинете, сказал:
– Рукой поруке хлопают на базаре. А двигатели Исаева и Севрука записаны в постановлении правительства, и только там должно приниматься решение о продолжении или завершении работ, – и показав, что разговор окончен, вернулся к своему столу.
Немного смутившись, мы вышли из кабинета, даже не пытаясь что‑либо возразить. Несколько слов, сказанных Трушиным, мгновенно вернули нас к реальности. Спустя несколько минут молчания Севрук неожиданно сказал Исаеву:
– А ты знаешь, как называют двигатель для этой ракеты твои сотрудники?
– Изделие 711, как же еще?
– Они называют его УНС, что означает „утрем нос Севруку“, – и заразительно засмеялся, наблюдая, как смутился Исаев».
Спустя несколько недель, когда предстояло принимать решение о выполнении очередного этапа работ, для доклада о полученных результатах Грушин направил в министерство, на совещание к заместителю Устинова, Сергею Ивановичу Ветошкину, начальника проектного отдела Кринецкого. Евгений Иванович успешно справился со своей задачей – подготовленные им графики и таблицы ни у кого не оставляли сомнений, что дела идут успешно. И лишь на один из заданных Ветошкиным вопросов Кринецкий ответил так, как он не раз говорил у себя, «на фирме», правда, не в кабинете Грушина. Вопрос был как раз о том, какой маршевый двигатель является более предпочтительным для ракеты – Севрука или Исаева?
– Двигатель Севрука имеет более высокие характеристики, ракета летает с ним лучше.
– Значит, вы предлагаете выбрать его?
– Раз он лучше, то это само собой разумеется.
Кринецкий еще не успел вернуться в Химки, когда Ветошкин позвонил Грушину и, поинтересовавшись ходом испытаний, огорошил неожиданной информацией о мнении его начальника проектного отдела насчет двигателя Севрука. Сразу же по приезде в КБ Грушин вызвал Кринецкого «на разговор», но убедить своего подчиненного в правильности своей ориентации на Исаева он так и не смог.
Предвидя то, что проблемы с конкурсом будут продолжаться и дальше, Грушин пошел на нестандартный шаг – поехал в министерство к Устинову и изложил ему свою вполне четкую позицию. В годы войны в двигательных КБ разрабатывались десятки типов двигателей, но на фронт из них попадали лишь единицы. Не потому, что они были лучше, а потому, что они полностью отвечали требованиям войны, могли выпускаться большими сериями, удачно вписывались в самолеты, быстро осваивались техниками. Да, исаевский двигатель сегодня немного хуже по характеристикам, но ведь у его КБ уже есть опыт длительной доводки, серийного производства, специалистов из КБ Исаева хорошо знают на заводах и готовы сотрудничать, а у Севрука только опытные образцы.
Устинов согласился с Грушиным, и КБ Исаева получило приказ о передаче производства его двигателя для В‑750 на серийный завод в Ленинград в целях обеспечения выполнения программы летных испытаний ракеты. И через несколько месяцев, когда вопрос о выборе двигателя стал предметом рассмотрения комиссии при Совете Министров, Грушин смог в полной мере использовать этот козырь. Как показало время, Грушин оказался прав. В конечном итоге двигатель Исаева вышел на заданные характеристики, был технологичным в серийном производстве и простым в эксплуатации.
* * *
Уже к весне 1955 года в опытном производстве ОКБ‑2 изготовили первые бросковые образцы В‑750, получившие обозначение 1БД и 2БД. Их основным предназначением было изучение и отработка старта ракеты, ее схода с направляющей пусковой установки и последующего отделения от нее ускорителя.
