Читаем без скачивания Последний владыка - Анна Варенберг

Как я заметил чуть раньше, когда дело доходит до создания имен (названий), некоторым писателям словно медведь на ухо наступил. Говард, выдумывавший иной раз неплохое имя или название (такое, как Кулл и Валузия), часто делал ошибки, заимствуя часть имен и названий из истории, а не сочиняя их сам. Но когда он выдумывал имя (название), оно было совсем не пресным. Вот те несколько самоцветов, отобранных с кровавых страниц его книг: Так Таут, Тог, Йог, Яра, Занг, Зогар, Саг.

Майкл Муркок — еще один бесспорно даровитый писатель, обладающий необходимым талантом для создания прелестного и мелодичного, оригинального имени (названия), когда он того хочет. Беда в том, что хочет он этого не всегда и отличные образцы словотворчества у него постоянно перемежаются с неудачными. В повести «Глаза нефритового человека», прочитанной мной в рукописи, но пока неопубликованной, он в одном абзаце выдает аккуратный синтез самых лучших и самых худших своих названий. Герцог Аван расспрашивает Элрика о его путешествиях:

«— Да, и одна из этих легенд рассказывает о городе, который старше Имрира. Город этот расположен далеко в джунглях запада.

Элрику вспомнился разговор с Эарлом Саксифом Даном…

— Вы говорите о Рълин Кърен А'а?

— Да. Непонятное название… — Герцог Аван посмотрел на Элрика с любопытством. — Вы произносите это название гораздо мягче, чем я».

Ну, что касается «Имрира — Города Грез Мельнибонэ», то такое прекрасное название достойно самого Лорда Дансени. Но «Рълин Кърен А'а»… Если б читатели ели названия на обед, то в этом случае у них было бы несварение желудка.

Итак, каким же критерием мы пользуемся для суждения о вымышленных именах (названиях)? «Правильностью» — как достаточно верно определяет Оден. Это качество правильности неуловимо, его трудно определить, но мы узнаем его, когда слышим. Только Надлежащее Имя — и ничего больше не должно подойти к тому, кого (что) вы описываете. Для примера обратимся к первой странице романа Берроуза «Тувия, дева Марса» и прочтем:

«На массивной скамье из полированного эрепта под пышными цветами гигантской пималии сидела женщина. Ее изящная ножка, обутая в сандалию, нетерпеливо постукивала по усыпанной драгоценными камнями тропинке, которая вилась между величественными деревьями сорапуса через алые газоны королевских садов Туван Дина, джеддака Птарса, в то время как темноволосый краснокожий воин, склонившись над ней, шептал ей пылкие слова признаний».

Признавая самоочевидный факт, что это просто блестящий способ начать повествование — сцена, обстановка, настроение и персонажи набросаны одним быстрым движением мастерской кисти, — обратите внимание на эти вымышленные названия. Пималия и эрепт. Цветы пималии. Массивная скамья из полированного эрепта. Мы узнаем эти вещи, когда слышим их Надлежащее Имя — «и никакое другое не подойдет». «Пималия» звучит словно название цветущего дерева; «эрепт» — словно какой‑то камень. Именно это и подразумевает под правильностью Оден. А теперь попробуем сказать вот так: «На массивной скамье из полированной пималии под пышными цветами гигантского эрепта сидела…»

Не выходит. Просто никак не выходит. Выдуманные слова — чистую чепуху, звучащую кое‑как, — просто нельзя применять взаимозаменяемо.

Позвольте мне привести еще один пример правильного выдумывания названий, обратившись на сей раз к областям нам известным. В Англии посреди мрачной равнины возвышается громадный каменный памятник неолитических времен, известный как Стоунхендж.

Стоунхендж… попробуйте‑ка это слово на язык, покатайте его во рту, прислушайтесь к нему… Стоунхендж. В этом слове есть какая‑то медлительная, степенная величавость. Слоги его тяжеловесны, массивны, как самые огромные камни.

А теперь вообразите‑ка, что каменный памятник называется Пикадилли!

Просто не стыкуется, не так ли? В настоящем названии есть тяжеловесная и таинственная величавость — она видна сразу в медленном тяжелом накатывании слогов с одинаковым ударением на каждом слоге. А «Пикадилли» — слово живое, почти юмористическое. Оно звучит тривиально, побрякивающе. Им попросту никак нельзя заменить настоящее название. Настоящее название — Стоунхендж — Надлежащее Имя, и мы каким‑то образом узнаем его, когда слышим.

Итак, какой же другой критерий, помимо правильности, приходит на ум для суждения о выдуманных названиях?

В письме к молодой романистке Джейн Гаскелл, датированном 2 сентября 1957 года, наш старый друг К. Л. Льюис затронул много интересных тем в области ремесла написания фэнтези. Среди них выделялась тема выдумывания имен и названий. Льюис сделал вывод, что они «должны быть прекрасными и внушительными, так же как чуждыми, а не просто странными».

«Рълин Кърен А'а» Муркока безусловно чужд, безусловно странен. С равной степенью уверенности могу сказать, что он не прекрасен и не внушителен.

Ли Брекетт, когда избегает кельтских словариков, может создавать просто прекрасные имена и названия. В «Тайне Синхарата» есть такие замечательные и журчащие названия, как Берилд, Наррабхар и Делгаун. Кларк Эштон Смит, мастер по этой части, создавал имена и названия одновременно странные и прекрасные: Малигрис Маг, СаТампра Зейрос, Фанион, Тироув Омпаллиос, Маал Двеб, Галибар Вуз в «Семи заклятьях», Цатоггуа, Мматмуор и Содоема.

И Дансени, конечно же, мастер всего такого. Помните героев «Города Побед»? «Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин». Или Тангобринг — ювелир, или Лорендиак в «Крепости неприступной», или Лиразель, Альверик и Зирундерель — ведьма живущая среди молний в «Дочери короля Эльфляндии». Или воины в рассказе «Каркассон», жившие во времена, «когда в Арне царствовал Каморак и мир был прекрасным… Гадриол Честный, и Норк, и Аторик Слякотный Меч, Хэриел Дикий, Яролд и Танга из Экса».

И Джек Вэнс, ныне царствующий мастер, может при желании выдать прекрасно отшлифованные имена. В «Глазах иного мира» есть Дорв Корем, а в «Большой планете» — Клод Глистра и Фарезм — колдун.

Я сам в своих сочинениях пытаюсь подогнать аромат названий в соответствие со звучанием и ощущением. В имени Тонгор есть мрачная тяжесть, твердость и звон лязгающей стали. Носитель его — явно боец, это чувствуется по одному лишь имени. Имя Шарайша намекает, по крайней мере мне, на таинственного восточного мага — каковым, собственно, и является этот персонаж. В этом имени есть тяжеловесность и важность: оно впечатляет. А в недавно запущенной серии, где действие разворачивается на легендарных островах Антиллии, когда мне понадобилось название богатого и легендарного метрополиса, я создал Пальмирию [3]. Название происходит от определенного государства на Ближнем Востоке, под названием Пальмира. Царицу Пальмиры — Зиновию — разгромил римский император Аврелиан, но это к делу не относится. Название столицы империи должно звучать именно так, и на мой слух в самом звучании «Пальмирия» слышится музыка чего‑то имперского.

Как же выдумывают имена и названия профессиональные сочинители фэнтези? Они применяют множество различных систем. Некоторые, более талантливые и опытные в лингвистике, строят свою неокогномику на научной основе. Профессор Толкин, лингвист по призванию и филолог по профессии, изобрел целые языки, которые и использовал в «Хоббите» и «Властелине Колец», куда раньше, чем ему вообще пришло на ум изобретать мир, где говорят на этих языках, не говоря уже о написании книг о своем мире (так, по крайней мере, говорят, и официального опровержения пока не было).

Немногие из нас когда‑либо берут на себя труд выдумать для наших воображаемых миров весь язык целиком. Толкин является редким исключением. Однако если серия продолжается достаточно долго, то автор создает приличный словарь отчеканенных слов. Берроуз, например, создал его в своих марсианских книгах. Такие слова, как правило, придумываются для конкретного применения: «джед» — для обозначения короля, «джеддак» — императора, «хаад» — мили, «од» — фута, «сафад» — дюйма. Берроуз понял, что применение современных английских терминов «нарушит настрой». Ему было достаточно трудно убедить читателя принять марсианское место действия и без подбрасывания режущей слух анахроничной терминологии. Кольридж наверняка понял бы его рассуждения! «Анахронизм» тут не совсем подходящее слово, но лучшего никто не придумал.

Поэтому Берроуз, как я уже сказал, избежал нарушения настроя — «ощущения» внеземного места действия. Хотя я сомневаюсь, что он когда‑либо систематически разрабатывал свои вымышленные барсумские языки, в ходе написания романов о Марсе ему пришлось создать немало слов. Всякий раз, когда он чувствовал, что современный знакомый термин будет резать слух читателю, он вводил неологизм — например: