Читаем без скачивания Ливиец - Михаил Ахманов

Я повелел выстроить дом в роще смоковниц, по другую сторону водоема, и запретил подходить к нему ближе сорока шагов. В этом убежище я занимался своими исследованиями, изучением древних записей на папирусе и коже, встречался с людьми, способными поведать нечто интересное, и систематизировал накопленный материал. Пожалуй, одним из главных занятий стала работа с модернизированными ловушками; я рассеял их более тысячи и мог теперь наблюдать за фараоновым двором в Танисе, за Саисом, Мендесом, Буто, Мемфисом, Фивами и сотней других городов и мест, включая Синай, Палестину и финикийское побережье. Несколько раз я переправлялся через Нил со свитой из воинов и загонщиков, чтобы поохотиться в Западной пустыне. Нельзя сказать, что много столетий назад, когда я сражался в войсках Яхмоса и владел поместьем в Танарене, эта земля была раем, но все же в ту эпоху оазисов здесь было больше, рощи акаций, тамаринов и каштанов перемежались зарослями травы, и всякое зверье, быки, антилопы, жирафы, львы и другие хищники, водилось в изобилии. Теперь перемены были заметны повсюду: пересохшие русла ручьев и речек, языки песка, что жадно слизывали зелень, сухие травы, редкие поникшие деревья. Еще не пустыня, но уже не кишевшая жизнью степь минувших времен… Обитали тут большей частью змеи, шакалы, грызуны да страусы, и отыскать крупное животное, подходящее для внедрения ловушки, было нелегко.

В эффективности этого ментального инструмента я убеждался с каждым новым днем. Память моя хранила множество его носителей, и стоило мне произнести «Чару« и представить человеческое лицо или облик животного, как я оказывался в Библе или Тире, Газе или Мегиддо, Фивах или Саисе, а иногда – в море на торговом корабле или среди засушливой саванны. Облик, сопровождавший код вызова, был обязательным условием для опроса конкретной ловушки, но иногда я развлекался тем, что требовал связи без определенного адреса. Вначале это не давало результата; либо я был один в этой исторической эпохе, либо мои коллеги не использовали модуль Принца. Но однажды ответ пришел – первый из многих, что возникали в моем сознании в последующие годы. Зеленые джунгли расстилались внизу подо мной, я глядел на них сверху, с горного склона, на юго-востоке вставала гряда курящихся дымом вулканов, и к ним пролегала узкая тропа. По ней, среди высоких колючих кактусов, двигались цепочкой люди – медно-смуглые, черноволосые, с яркими перьями в высоких прическах и почти нагие. На теле – только пояса с пропущенным между ног лоскутом шкуры и сумками, плетенными из травы; щеки, лоб и подбородок покрыты сложной татуировкой, уши оттянуты до плеч тяжкими каменными серьгами. Каждый несет копье с обсидиановым наконечником и узловатую дубинку или меч. Мечи деревянные и похожи на грубые пилы – в расщеп вставлены обсидиановые острия. Люди двигаются быстро и осторожно – сразу понимаешь, что вышли в военный поход.

Мексика, решил я, район между Восточным и Южным Сьерра-Мадре. Вулканы, скорее всего, Попокатепетль и Орисаба, на востоке – залив Кампече, на западе, километрах в трехстах, Тихий океан. А эти люди, кто они такие? Ольмеки? Нет, пожалуй, рановато для ольмеков… К тому же их воины облачались в рубахи из хлопка и сандалии, а оружием им служили медные секиры и луки. Эти, татуированные, более древний народ, прошедший, как мои ливийцы-ошу, тенью в истории. Ни памяти о них не сохранилось, ни легенд… Сейчас в Квезинаксе каменный век, и письменность изобретут еще не скоро.

Но все-таки мы о них узнаем! Кто-то из моих коллег трудится в этом периоде, вселившись в плоть правителя или жреца, охотника или воина. Кто-то, использующий ловушку Принца… И, вероятно, есть и другие наблюдатели.

Вскоре я убедился в этом, поймав послание из долины Янцзы. Потом приходили ответы из Иберии, с юга Африки, из Полинезии, Индии и с берегов Евфрата. Случайные, отрывочные, но такие чарующие картины! Безбрежная океанская гладь под ярким солнцем и флотилия пирог, бороздящих лазурные воды… Африканская саванна, чернокожие охотники с огромными, похожими на лодки щитами выслеживают львов… Равнина Месопотамии, изрезанная каналами, всходы пшеницы и ячменя, городские стены, которые надстраивают сотни ремесленников – мелькают смуглые руки и кирпичи, кирпичи… Священный танец – стройные женщины с закрытыми шелком лицами изгибаются, кружатся перед статуей бога со слоновьим хоботом… Горы, поросшие миртом, сосной и дикой оливой, напряженный лук, быстрый полет стрелы, падающий олень с кровавым пятном под лопаткой…

Я видел это, и чувство общности, единения с моим Койном охватывало меня. Сколько их было здесь, моих соратников, во временах, когда мир содрогался от поступи ассирийских полчищ? Наверное, десяток-другой, но этого хватало, чтобы напомнить: не мир содрогается, а только малая его частица, едва ли тысячу километров в длину и ширину. Не ведали об ассирийцах за Гималаями, не слышали в великих евроазиатских степях, в лесах Сибири и Квезинакса, в африканских джунглях и австралийском буше. Земля была огромна, и Гималаи, Сибирь или Мексика казались недоступнее, чем Тоуэк или Кельзанг в мою эпоху.

Ловушки, рассеянные мной и другими наблюдателями, помогали это осознать. Стоит ли удивляться, что я, работая с ними, то и дело вспоминал о Принце? Вспоминал его чаще, чем Тави и Тошку, Егора и Павла, Давида и Витольда… Они не были связаны ни с воплощением в Пемалхима, ни с нынешним моим исследованием, и лучше бы о них не думать, как и о тех временах, которые наступят через много тысяч лет. Что же до мыслей о Принце, то они были назойливы, сопровождая едва ли не каждый отстрел и опрос ловушки. Каэнкем–Чару, Чару–Каэнкем… Кто ты, Принц, окруживший свой разум защитным кольцом? Изобретатель? Ученый? Или нечто большее? Ну, не большее, а, скажем так – иное? Каэнкем–Чару, Чару–Каэнкем… Коды внедрения и отклика не дают ответа; значит, это не пароль к твоей душе. Может быть, произнести «Та-Кефт», команду ликвидации? Рухнет стена, которой ты себя огородил, и все вдруг станет ясно… Что именно? В такие минуты мне вспоминалось предупреждение Павла: что-то недоговаривает Принц, специалист по резонансной нейрофизике. Недоговаривает! И сам он, и вся его компания – астабец Айк, и Доминик, и темнокожий танатолог Брейн. Может быть, пробой во времени, который мы устроили совместно, не так уж безопасен, как утверждает теория?

Я размышлял об этом в тени смоковниц, в доме, запретном для слуг, в комнате, полной ларцов и сундуков с папирусными свитками. То и другое, любовь к уединению и к старинным рукописям, казалось странным для Пемалхима; не думаю, что в прежние времена в его жилище нашлось хоть что-то похожее на книгу. Новые привычки можно было объяснять по-всякому: и тем, что он вступает в пору зрелости, и пресловутой контузией после удара дубины, и милостью богов, решивших вложить в голову Пемы немного разума. В зависимости от ситуации я выбирал то или иное объяснение, но говорить на эти темы слишком часто мне не приходилось. Я не держал отчета перед слугами и воинами, а близких друзей у Пемалхима, к счастью, не водилось.

Пожалуй, единственным исключением был Пекрур. Со временем я разобрался в иерархических связях внутри клана, определявших вес вождей в зависимости от числа дружинников, личной доблести, земельных угодий и прочих богатств. Пекрур был не только самым могущественным, но и самым умным среди них – или, если угодно, самым изворотливым и хитрым. Он в точности знал, чего ожидать от каждого сородича, кто жаден, глуп или гневлив, пристрастен к вину или к арфисткам и сколько может выставить бойцов. Он владел искусством подчинять людей, и его влияние простиралось на весь восток южной части Дельты, от Гелиополя до Песопта и Бубастиса, на три или четыре нома. Нельзя сказать, что он являлся в этой области полновластным владыкой, однако ему не возражали – ни князья, ни чиновники фараона, ни даже надменные жрецы. Для уточнения его статуса лучше всего подходили термины двадцатого столетия, когда районами мегаполисов и целыми городами владела и правила мафия: имелась официальная власть и власть реальная, существовавшие в согласии и мире, а иногда сливавшиеся воедино. В нашем случае слияние было таким же полным, как у иголки и нитки – куда игла, туда и нить.

Пекрур меня ценил. Не только из-за родственных уз, соединявших нас (он приходился двоюродным братом моему отцу), не из-за войска, которое я мог бы выставить ему в поддержку, а по причине личных достоинств. Пему считали лучшим бойцом в Нижнем Египте, и эта слава была заслуженной: рост, телесная мощь и боевая выучка делали его таким же опасным, как разъяренный лев. Обычаем этого времени являлись поединки, поводом к коим могло быть резкое слово, неподобающее место за столом, пустая похвальба или другое событие, не важно какое, но позволявшее поднять секиру. На счету Пемалхима были победы во множестве схваток, единоборств и междоусобных битв и устоявшаяся репутация великого воина. Очевидно, я поддержал ее во время похода за реликвией Инара – связываться со мной боялись. Для вождя Востока я был последним доводом, когда он пытался мирно разрешить какой-то спор: если угроза встретиться с Пемой один на один не помогала, то объявлялась война.