На следующее утро после смерти Кэрвуда я все рассказала Билли. И после похорон он уехал. Нашим друзьям я сказала, что брак его был ошибкой и что вы разведетесь. И я все еще нахожу, – она бросила взгляд на Кента, – что это самый разумный выход.
– А вам не приходило в голову, – спросил среди молчания Кент, – что для Жуаниты, ничего не знавшей, это означало разбитую жизнь? Что она будет чувствовать себя опозоренной, брошенной по ее собственной вине?
– Нет, сознаюсь, не приходило, – ответила она с легким подергиванием у рта. – И повторяю, это с моей стороны не только самозащита. Ведь моему мальчику уже все известно, а муж мой умер. Вы верите мне, Жуанита?
– Я не могу, – Жуанита вдруг страстно разрыдалась, – я не могу поверить во все это!
– И, однако, это правда, – заговорила Джейн, глядя в огонь, словно загипнотизированная. – Я была очень молода. Рождение ребенка в тех условиях было для меня большим несчастьем. Но я никогда не питала какой-либо неприязни к вам, – добавила она, глядя на девушку. – Я всегда думала о вас с болью, с мучительной жалостью. Я приезжала сюда, в этот дом, взглянуть на вас, когда вам было года два, и вы, переваливаясь, уже бегали по саду. Видеть, как Мария обожает вас… как вы ее любите… о, я плакала потом всю дорогу в поезде. – Джейн, улыбаясь, вытерла глаза. – И я сказала себе, что это неблагоразумно, что надо забыть вас, дать вам спокойно и счастливо вырасти здесь, без меня.
– Мои родные, – продолжала она среди мертвой тишины в комнате, – были из самого низшего слоя общества. Наш дом – лачуга, мой брат – преступник. Пьянство, ссоры, грязь, долги – вот обстановка моего детства.
В шестнадцать лет я стала работать в модной мастерской, а через год мне удалось попасть в хор «Тиволи».
Пять месяцев я пела под псевдонимом «Сидни Фицрой». Я ненавидела свое настоящее имя – Дженни Дэвис. Я ненавидела все, что напоминало мне о моей семье.
В «Тиволи» меня заметил Фред Чоэт. Впервые я поняла, что может сделать моя красота. Я пила шампанское, носила орхидеи, белые перчатки, мех.
Мне было семнадцать, ему – сорок пять. Он сказал, что он вдовец, и что две маленькие дочери учатся в пансионе.
Его квартира казалась мне великолепной. Он говорил о близкой свадьбе; были пирушки, веселье, цветы, бессонные ночи, в семнадцать лет все это восхищало. Я казалась сама себе дерзающей, бросающей смелый вызов жизни. Однажды вечером они устроили инсценировку венчания: один из приятелей Чоэта переоделся священником, совершил обряд венчания, были поздравления, шампанское, происходило все это в квартире Чоэта. Он, издеваясь, совершенно серьезно уверял меня потом, что его друг имел право венчать и что я – его законная жена. Я проводила с ним почти все время. Иногда я встречалась с женщиной, с которой познакомилась случайно, – милой, деликатной сеньорой Эспинозой, которая лечилась в городе и жила там подолгу. Иногда…
– Нет, не хочу обманывать вас, – вдруг перебила она свой рассказ, презрительно пожимая плечами. – Я знала все время, что наше венчание было комедией. Но я надеялась, что эта игра, может быть, доведет нас до настоящего брака. Вы не представляете себе, каким соблазном были для меня тогда рестораны, огни, музыка, наряды, – а за все это платил Фред.
Потом он очень просто покончил со всем этим в одно воскресное утро, катая меня по парку. Ну, да что об этом вспоминать!..
Она закусила губы и несколько минут мрачно смотрела вниз.
– Я была убита. Но что было делать, у меня не было никаких прав на него. Я продолжала петь в «Тиволи» еще несколько месяцев. Потом снова вернулась в мастерскую и бросила навсегда имя «Сидни Фицрой». Я ходила по улицам, ела, работала, разговаривала – но, Боже, что это были за кошмарные дни!
И потом я снова встретила Марию Эспинозу, ангела, ангела во плоти! У нее в комнате я наплакалась до того, что заболела.
– Да, заболела, – серьезно, но сдержанно, даже с каким-то задумчивым интересом, словно рассказывая о другой женщине, продолжала Джейн, – и вы родились в ту же ночь, немного преждевременно. Вы были хрупким ребенком. Мария с первого дня стала вам матерью. Не знаю, какую историю она придумала для своего супруга, – я его никогда не видела. Он был намного старше Марии и умер через несколько лет после вашего рождения.
А я вернулась к прежней работе. Прежнее имя, прежние проблемы: отец, мать, брат, хлеб насущный, борьба за свое местечко в жизни. Мечты разлетелись, как дым. И вы… вы тоже стали для меня мучительным воспоминанием.
– Чем я потом платила за свое прошлое, каким страхом и стыдом, может понять лишь такая женщина, как я! – прибавила, вставая, Джейн с глубокой горечью в голосе. – Мое существование было хождением по краю пропасти. Я сидела за столом в собственном доме, в бриллиантах, смеющаяся, вызывающая зависть всех женщин, – и знала, что пустая случайность может столкнуть меня снова в пропасть.
Я смотрела на Билли, доверчивого, любящего, безгранично верившего в свою мать, – и я знала, что может наступить час, когда он будет презирать меня. – Слава Богу, – голос ее задрожал, – мой муж умер, доверяя мне, любя меня. Я моему мальчику, – заключила она, – сказала, когда пришло время: Билли, это благодаря мне ты – джентльмен, богат, можешь жить, где хочешь и как хочешь. Тебе завидует множество людей, ты получил образование, говоришь на нескольких языках, имеешь свои автомобили и суда, все это – благодаря мне! Я могла выйти замуж за управляющего конюшнями на Валенсиа-стрит, и тогда бы всего этого не было. В каждый час своей жизни я что-нибудь делала для тебя. Теперь – сделай что-нибудь для меня ты…
Она сердито смахнула слезы.
– Что касается наследства Ниты, Кент, – сказала она уже после того, как приколола шляпу и опустила вуаль, – то я хочу, чтобы оно перешло к дочерям Чоэта ввиду неявки наследника. Но мой чек для девочки, – она кивком головы указала на Жуаниту, – с избытком покроет эту сумму. Желание Билли и мое, чтобы она была обеспечена материально. А относительно аннулирования брака – переговорите со старым судьей Тодгентером – это мой давнишний друг. Он устроит все в общих интересах.
Она уже была одета, но медлила, поглядывая то на Жуаниту, то на Кента.
– Нита, – сказала она ровно и тихо, открывая объятия, – поцелуй меня, дитя. Мы, должно быть, не скоро встретимся в жизни!
И даже когда золотистая головка девушки прижалась к ее груди, она сохранила самообладание.
– Я не желала причинить тебе зло, помни это. И я теперь думаю, что ты будешь счастливее, чем была твоя мать, – сказала она, целуя эту золотистую голову. – Прощай, дорогая, и прости мне, если можешь. Ты никогда не узнаешь борьбы, какую ведет такая девушка, какой была я, и не поймешь, чем только не жертвуют в такой борьбе.
