Читаем без скачивания Иноземия, или туда и снова туда - Михаил Высоцкий

Звания давались за заслуги и по праздникам, как знак поощрения или просто хорошего настроения Ажау, и способов лишиться званий было не меньше, чем способов их получить. Это было нечто совершенно химерное, невразумительное, и все же, не смотря на все это, каждый аристократ в первую очередь гордился своим титулом, и только потом всем остальным. Парадокс? Не совсем. Просто сколько бы титулов не дарил правитель, людей, имеющих хоть какой-то титул, всегда было в процентном соотношении ничтожно малое количество. И потому сам факт того, что человек — благородный, выделял его из любой толпы, возносил над толпой и помогал смотреть на всех сверху вниз. Даже на тех, кто был и богаче, и удачливее тебя. Но при этом не имел никакого звания, а был просто богатым торговцем, хитростью, пронырливостью и трудолюбием заслуживший свои несметные капиталы. Но при этом он оставался простым человеком, и хоть когда-нибудь Ажау мог ему, или потомкам его тоже подарить титул, любой аристократ все равно себя чувствовал выше его. Если каждый знал — стать человеком дела или мастером может каждый, достаточно лишь иметь мозги и уметь работать, то стать аристократом действительно получалось далеко не у всех достойных, и потому именно это в понимании простого человека как правило было самой заветной мечтой. Тем более, что если ты не аристократ, тебе закрыты многие возможности, ты не можешь попасть в гвардию, тебе запрещено присутствовать на балах, нередко устраиваемых Ажау, и лично лицезреть любимого правителя, ну и так далее. И самое главное — тебе запрещено носить на груди перевязь, ленту, к которой прикреплен герб государства. Вроде бы, ну и что? Ну нельзя носить, так оно и даром не нужно… Нет. Так уж была построена даже не пропаганда, а сама система воспитания, что именно эта лента с гербом ассоциировалась у простых людей с аристократией, да и сами благородные гордились тем, что им разрешено нечто, всем остальным запрещенное. Причем ни вид, ни цвет, ни форма, ни размер перевязи и герба не имели никакого отношения к тому, какой у человека был титул. Сами титулы лишь указывались в специальных грамотах да служили основанием для того, чтоб кто-то кому-то первым кланялся и последним прощался. Главное было в самом факте принадлежности к высшему свету, именно так организовал всю систему Ажау Джуниор, и именно в таком виде она довольно успешно работала вот уже длительное время.

Ну вот, а теперь, когда общество Южного мира примерно обрело свои очертания, вполне логично перейти к тому, кто это общество таким и сделал. То есть к Ажау Джуниору Гасту, правителю, хану-падишаху, злобному тирану да еще неизвестно кому. Как и всякий диктатор, он стоял выше всего того, что происходило в его государстве, и потому не принадлежал ни к какой касте и ни к какому классу. Да и титулы, как уже упоминалось, мог сам себе придумывать любые. И хоть о нем знал каждый, на самом деле никто о нем ничего не знал. Были лишь предположение. Например, считалось, что Ажау — человек. Именно так готовы были бы поклясться любые врачи, за сотни лет правления осматривавшие правителя. Он обладал всеми признаками человека, его организм был точно таким же, как и у остальных людей. Но при этом бесспорным был тот факт, что и сто, и двести лет назад Ажау Джуниор был в столь же прекрасном физическом состоянии, и время хотя бы в первом приближении над ним не имело никакой власти. Он не прятался под темным балахоном, он имел хоть и немногочисленных, но потомков, делиться властью с которыми не собирался, он всегда открыто сидел на своем троне, любил показываться в люди, любил охоту, оружие, красиво одеваться, считал себя прекрасным оратором, а потому любил произносить долгие и напыщенные речи. Одним словом, был самым обычным человеком, вот только живущим вне времени. Был ли он вообще смертным? Скорее всего, да. Как и всякий человек, он не раз попадал в неприятности, как правило на любимой им охоте. Один раз он упал с высокого обрыва и сильно разбился, так, что все свидетели готовы были поклясться — Ажау человек, и он тоже может пребывать на грани жизни и смерти. Тогда его удалось спасти, врачи сделали все возможное, все невозможное за них сделал организм правителя, и Ажау выздоровел, восстановился, да так, что даже шрамы стали едва заметны. Именно тогда, пока он без сознания лежал в своих палатах, государство было ближе всего к революции. Но не нашлось того, кто бы стал искрой, от кого бы разгорелось пламя, спецслужбы не потеряли бдительность, и восстановивший здоровье Ажау не потерял свою железную хватку, спокойно, без излишней нервотрепки, исправив все глупости, что понаделывали за этот период его ближайшие подручные. Итак, по общему мнению Ажау хоть и не старел, но был вполне смертным, по его жилам тоже текла кровь, в груди тоже билось сердце, а потому и свергнуть его можно было точно так же, как и любого другого — удалив с плеч основной орган мышления. Голову.

Предположениями было и то, чего Ажау хотел о жизни. Как настоящий правитель, он никогда не делился со своими поданными мыслями и проблемами, а лишь приказывал. Но по его поведению можно было составить примерный его психологический портрет. Ажау — человек самоуверенный и самовлюбленный, полагающий, что только он сам все знает и все может, а потому и только он один имеет право всем все указывать. Жизнь для него — чреда удовольствий и наслаждений, а если для того, чтоб получать их, надо еще и править страной — что же, значит так и будет. Ажау всегда думал в первую очередь о себе, но иногда в нем все же просыпалось человеколюбие, и тогда для народа он тоже мог что-нибудь хорошее сделать. Но стоило его обидеть, и все. Страдали все, и виновные, и невиновные. Ажау Джуниор был бы типичным абсолютным монархом, о котором бы в последствии историки написали бы много всего хорошего, если бы не два небольших факта. Во-первых, естественно, его бессмертие, даже самый лучший монарх должен вовремя уйти, а Ажау делать этого в ближайшие тысячу лет явно не собирался. Ну и во-вторых, он обладал высоким, очень высоким, уровнем интеллекта, не обремененным даже зачатками совести и сострадания. А потому бороться с ним было фактически невозможно — Ажау мог спокойно предвидеть все шаги своих врагов, и использовать против них самих такие методы, до которых бы мягкий и слабовольный человек никогда бы даже не додумался. При этом Ажау не был, конечно, никаким злодеем. Если он и совершал поступки, противоречащие нормам общепризнанной морали и этики, то делал это не из садистский побуждений, а лишь потому, что так надо было. Или так захотелось. Враги хотят его свергнуть? Что же, их надо уничтожить. А заодно и их семьи, чтоб не повадно было. Ну и друзей и знакомых за компанию, чтоб не дружили с такими. Дома — сжечь, из всех списков вычеркнуть, саму память о них по возможности изничтожить. Жестоко? Смотря как считать. По меркам тех, кто считал гуманность основой всей цивилизации — да. По другим меркам — нет, это не жестокость, а лишь жизненная необходимость. Может и можно было бы помягче, но перестраховаться — это не грех, а пару сотней лишних жизней… Людей много, новые все время рождаются, так что ситуация поправимая. Ажау не ценил чужие жизни, но и лишать их просто так не любил. И, например, те же пытки он признавал, так как они могут принести пользу, но Ажау не получал никакого наслаждения от воплей осужденных, а потому и пыточных дел мастера никогда не усердствовали больше необходимого.

А вот что Ажау любил, так это новые острые ощущения. И именно поискам оных посвящал большую часть своего времени и своих мозгов, рассматривая процесс управления государством исключительно как метод получения доступа ко всем благам жизни. На это всегда и рассчитывали любые мятежники, полагая, что Ажау сам себя загонит в ловушку, и им останется лишь добить его, как загнанного зверя. Однако не все так просто. Ажау, прекрасно осознавая, что его желания могут когда-нибудь довести его до беды, всегда окружал себя людьми с холодным аналитическим разумом. Их задачей было в критический момент сделать одно из двух — или вовремя приостановить Ажау или самим справиться с возникшими неприятностями. К несчастью для любых мятежников, правитель слишком хорошо разбирался в людях, и те, кто был близок к нему, всегда верно и неподкупно несли свою службу, не на страх, а на совесть. Бывали, конечно, и просчеты. Так, например, во время уже упомянутой охоты, когда Ажау умудрился не заметить вовремя пропасть, куда и сиганул вслед за убегающим зверем, остановить его никто не смог, хоть многие и старались. Впрочем, с тех пор правитель стал более осторожным, и хоть дикий азарт по прежнему временами охватывал его, но такие несчастные случаи больше не повторялись. Пока.

Причем риск Ажау любил не любой. Так, например, его совершенно не интересовали азартные игры, ему не нравилось самолично участвовать в поединках, были неприятны ему и политические игры. Ажау вообще предпочитал рисковать там, где его соперником была природа, а не человек. И не потому, что он боялся проиграть. Как раз наоборот, ни в карты, ни а логические игры, ни на мечах ему просто не было равных, и риск там был лишь в том, что что-то могло попасть под ноги, он мог поскользнуться и сам напороться на меч противника. Не говоря уже о том, что политика вообще не представлялась для него чем-то, заслуживающим внимания. Другое дело, природа. Та же охота. Или альпинизм, покорение отвесных скал, спуск в крутые обрывы… Тут его соперником был только он сам, и раз за разом совершая невозможное Ажау сам себе доказывал — он действительно лучший. И хоть как правило его совершенно не интересовало, что там происходит с другими людьми, Ажау всегда чувствовал гордость по поводу того, что лишь он один может покорить эту гору или в одиночку взять дикого зверя.