Василий засвидетельствовал мою подпись везде, где нужно, я все же решилась спросить про гробы. Может, хоть в дар возьмет, кому пригодится. Услышав про «коллекцию», батюшка нахмурился.
— О смерти следует помнить всем нам, но это больше похоже на страх вместо упования на волю господа. Вы позволите мне посмотреть?
— Конечно!
Я кликнула Акульку, велела ей принести зажженную свечу, и втроем мы отправились на чердак. Оглядевшись, священник покачал головой.
— Вот этот, если вы желаете отдать его в дар церкви для малоимущих, я приму с благодарностью. А вот это, — он указал на гроб с сигнализацией, и на его лице появилось что-то вроде брезгливости, — говорит лишь о прискорбном маловерии. Господь знает час каждого из нас. Я буду молиться за душу рабы божьей Агриппины.
— Спасибо, отче. Вас не затруднит прислать кого-то за гробом? У меня, к сожалению, нет работников.
— Пришлю, — кивнул он.
Я поколебалась, но все же решила рискнуть.
— Что мне делать с этим… сооружением? Просто сжечь его было бы расточительностью. Доски…
Я осеклась под его изумленным взглядом. Акулька и вовсе ахнула, прикрыв рот рукой.
— Такая практичность неожиданна для юной барышни, — сказал отец Василий. — Обычно люди относятся к предметам погребения с трепетом.
Я вздохнула.
— Те годы, которые я провела в горе и покаянии, заставили меня думать… не как все. Я не горжусь этим и не стыжусь, но признаю, что в некоторых вещах мне нужно наставление человека здравомыслящего и знающего людей.
Батюшка усмехнулся в бороду.
— Гроб, конечно, символ смерти. Однако он не священен сам по себе. Его окропляют святой водой только вместе с усопшим. И с этой точки зрения то, что я вижу, — он снова указал на гроб с перископом, — лишь деревянный ящик. Созданный с определенной целью, не спорю. Но сама конструкция его противоречит замыслу божьему. Нет греха в том, чтобы использовать созданное для смерти ради блага живых. На что вы хотите пустить эти доски? Использовать при ремонте дома?
— На ульи. Хочу опробовать новую систему, позволяющую не убивать пчел по осени.
— Значит, то, что должно было быть вместилищем праха, станет домом для живых божьих созданий? — Он широко улыбнулся, бросил многозначительный взгляд на Акульку, которая таращилась на нас, разинув рот. — Благословляю тебя, дочь моя, на подобное дело. И с удовольствием благословлю и твою пасеку с новыми ульями.
10
Но если бы только гости мешали мне разобраться в собственном имуществе! Повседневные дела тоже не ждали — и ждать не собирались. Напомнила мне о них Стеша:
— Барышня, дозвольте медвежатину к ужину изжарить. Ежели вы, конечно, вкуса дичины не чураетесь.
Я подпрыгнула.
— Не смей!
— Так я же для господ, — залепетала она. — Нам-то, понятно, барское мясо…
— Да я не о том! Мяса мне не жалко, десятка пудов на всех хватит. Но его нужно готовить по-особенному.
— Медвежатина хорошая, свежая, чего ее особо готовить? Дед мой сказывал, на барской охоте прямо сразу дичину нарезали да на прутиках над костром жарили для господ.
— Свежая-то свежая, но сперва нужно… — Я оборвала себя на полуслове. Где и как я собралась проверять это мясо на трихинеллез?
— Сперва что, барышня? Вы скажите, я все исполню в точности.
— На охоте свежее мясо скорее ритуал, чем настоящая трапеза, — сказал Нелидов. — Медвежатина отдает железом, если ее не вымочить, а для мягкости лучше готовить долго, как и любую дичину. — Он улыбнулся и добавил, словно извиняясь: — Вы наверняка знаете все это лучше меня, Глафира Андреевна.
— Вот и я говорю, нужно сперва вымочить, — выкрутилась я. — Самое малое — на полдня в воде. А лучше сперва в воде, а потом в квасе или в воде с травами. Но самое главное — медвежатину, кабанятину и мясо других всеядн… зверей, которые не только траву едят, но и мелкой живностью не брезгуют, нужно готовить не меньше четырех часов, а лучше шесть.
Стеша озадаченно моргнула. Опять я попала впросак. Ну как ей объяснить, что такое четыре часа, если она и часов-то не видела?
— Столько же времени, как от восхода солнца летом и до обеда, — подсказал Нелидов.
Она потеребила косу, размышляя.
— Дед мой как-то медвежатину принес, поставил в горшке в печь на всю ночь. Чеснока много положил, сверху смальца немного чтобы сдобрить — ох и вкуснотища была! — Она простодушно добавила: — Только я думала, это для мужиков, а господам чеснок слишком духовитый.
— В самый раз, — сказала я.
Стеша снова потеребила косу, глянула на отчаянно кривляющуюся, будто желающую ее предостеречь, Акульку, и все же заговорила.
— Барыня, а дозвольте спросить, остальное мясо как желаете сготовить? Пропадет ведь. Вы хоть извольте распорядиться, чтобы парни его на ломти нарезали да повесили вялиться, ежели соли нет в бочки сложить как следует.
— Сушить нельзя ни в коем случае. Дело не только во вкусе и мягкости. В такой дичине часто бывают… — Да, тут на домового не спишешь. Что бы придумать? — Лес велик, и в нем всякое случается. Иной раз и нечисть водится, которую доброму человеку лучше не трогать.
Обе девочки синхронно сотворили священный жест.
— Людям бог дал разум понимать, что можно делать, а чего нельзя. А у зверей диких, пусть это даже хозяин леса, как медведь, такого разума нет. Может забрести куда не следует и порчу от лесной нечисти поймать.
Стеша задумчиво покачала головой.
— Хозяин леса сильный, его порча просто так не возьмет.
— Его не возьмет, — подхватила я. — А человека, который такую дичину добудет, скрутит только так. Сперва лихорадка начинает бить, потом глаза опухнут, одни щелочки останутся, потом все тело ломать станет, будто его тот медведь в лапах мнет. Повезет, если на том и закончится, а если не повезет — так за месяц и в могилу сойдет.
— Получается, если мясо долго в печи держать или варить, порча уйдет? — недоверчиво переспросила Акулька.
— Умная ты, а дура! — заметила Стеша. — Огонь — он любую порчу одолеет. Только эта, про которую барышня говорит, видать, действительно сильная.
— А то не сильная! Помнишь, о прошлом годе на господ будто мор какой напал? Батюшка сказывал, только и успевали с отцом
