Современники иронизировали: творческие таланты Вильгельма ограничиваются «отдачей распоряжений, кому что делать». Карикатуры за него рисовал профессор Кнакфус, проповеди сочинял капеллан Фроммель, морские пейзажи писал Зальцман. «Песнь Эгиру» была не последней попыткой кайзера оставить свой след в литературе. В соавторстве с Эрнстом фон Вильденбрухом была написана пьеса «Виллехальм» — нечто действительно ужасающее. Она была поставлена в 1897 году в рамках торжеств по случаю столетия первого кайзера. Единственное, что в ней было достойного, — это несколько цитат из высказываний Вильгельма I, включая его предсмертные слова: «У меня нет времени, чтобы уставать». Говорили, что из тысячи приглашенных на премьеру зрителей к концу спектакля осталась едва ли четвертая часть. Вильденбруху помогли родственные узы — он был из Гогенцоллернов, из боковой ветви рода, его пращуром был доблестный принц Людвиг Фердинанд, павший в 1806 году в битве под Заальфельдом. Кроме того, он был идеальный пруссак — офицер резерва, автор эпической поэмы «Седан», воспевавшей славу прусского оружия. Отрывок из нее он продекламировал Вильгельму при их первой встрече в Потсдаме в 1880 году, и это, по всей видимости, произвело на тогдашнего кронпринца такое впечатление, что он не забыл автора и став кайзером.
Еще одну попытку опробовать свое перо Вильгельм предпринял в сотрудничестве со своим любимым драматургом, уроженцем Рейнской области, католиком Йозефом Лауффом. Тот ворвался в его жизнь 16 мая 1897 года, когда кайзер посетил спектакль по его пьесе «Бургграф». Речь там шла о правлении одного из Гогенцоллернов в Нюрнберге. Молодой автор правильно определился с сюжетом. После «Бургграфа» каждой новой его пьесе было обеспечено благосклонное одобрение кайзера — и тем самым включение в обязательный репертуар. Три месяца спустя после первого представления «Песни Эгиру» Альфред Керр отметил: «Может показаться странным, но такова ситуация в Германии: вся судьба художника или его творения зависит от того, проявлен ли к ним интерес со стороны кайзера или же нет».
Вильгельм заявлял о своем пристрастии к Гете и Клейсту; последний, вероятно, нравился ему тем, что воспел пруссачество в «Принце фон Хомбурге». Порой кайзер пытался дирижировать оркестром. Музыка, архитектура и скульптура особенно его увлекали. Как-то в присутствии кайзера военный оркестр начал «Фуникули, фуникула»; Вильгельм сделал протестующий знак рукой, вырвал у дирижера палочку и стал показывать, как это исполняют в Италии. До Бега его любимым скульптором был Вальтер Шотт, изваявший в стиле неорококо светильники в виде человеческих фигур для парка Сан-Суси и изящные скамейки вдоль Зигесаллее (некоторые сохранились до наших дней). Он продолжал покровительствовать художнику-маринисту Карлу Зальцману. Эстетические вкусы кайзера развивались под сильным влиянием Эйленбурга. Известно, что в начале ноября 1894 года Эйленбург думал, не стоит ли ему занять пост министра двора, чтобы иметь возможность создать салон, где кайзер общался бы с выдающимися деятелями искусства, науки и политики.
Политика, впрочем, властно вторгалась в жизнь; музыкально-литературные экзерсисы не могли отдалить неумолимой развязки. Каприви был срочно вызван во дворец. Он прибыл, когда кайзер заканчивал обед. Выйдя из своего кабинета в приемную, где его ждал канцлер, он вытер губы салфеткой и сухо сообщил, что ждет от него прошения об отставке. Каприви уже несколько месяцев ожидал этого момента, но все равно испытал шок. По его словам, «в тот день я ожидал всего, чего угодно, только не отставки». Двумя днями позже из Франкфурта в Потсдам был вызван Гогенлоэ, который знал об отставке Каприви и прусского министра внутренних дел Бото Эйленбурга. 28-го он дал свое согласие стать канцлером. Ему тогда было семьдесят пять лет.
ГЛАВА 10
ДЯДЯ ХЛОДВИГ
I
Преемником Каприви на посту канцлера Германии стал Гогенлоэ, «дядя Хлодвиг». Бывший министр-президент Баварии и вице-король Эльзас-Лотарингии был опытным государственным деятелем. Он приходился дядей супруге кайзера, Доне, и имел родственные связи с королевской семьей Британии. Вильгельм предложил «дяде Хлодвигу» обращаться к себе на ты, но тот отклонил лестное предложение, напомнив Вильгельму афоризм «у королей нет родственников». Родные братья Гогенлоэ были людьми известными — один заседал в прусской палате господ, второй был кардиналом, третий служил при венском дворе. По мнению Вильгельма, их репутация поможет обеспечить канцлеру всеобщее уважение и необходимый авторитет. Эйленбург, вероятно, не возражал против выбора кайзера, однако инициатива его выдвижения принадлежала не ему, а дяде Вильгельма, великому герцогу Баденскому. Герцог имел возможность с близкого расстояния наблюдать, как «дядя Хлодвиг» управляет новообретенными территориями рейха по ту сторону Рейна, и ему нравилось, что правление вице-короля было не жестким, но твердым. Со своей стороны Гогенлоэ не испытывал особо теплых чувств к Эйленбургу, говорил, что у любимца кайзера «холодный взгляд змеи». Он порой выражал недовольство тем, что все важные государственные решения приходилось согласовывать с венским посольством, которое возглавлял Фили. 19 мая 1896 года он не смог сдержать своих чувств: «Я не делопроизводитель в ведомстве канцлера, я сам рейхсканцлер! Я должен знать, за что я отвечаю!» Что поделать — при Каприви пост канцлера в значительной мере потерял свой прежний ореол.
Многие считали выбор, павший на Гогенлоэ, странным. В списке наиболее вероятных кандидатов на канцлерство фигурировали Вальдерзее (в который раз!) и военный министр Бронзарт фон Шеллендорф. Реакционеры по-прежнему предпочитали кузена Фили — Бото Эйленбурга. Предшественники Гогенлоэ были мужчины солидные, высокого роста — по сравнению с ними он казался карликом. Непрезентабельность внешности усиливала искривленная шея — голова канцлера была наклонена набок.
Вальдерзее получил еще один удар: не получив пост канцлера, он надеялся, что прежняя должность удачливого конкурента перейдет к нему, но новым вице-королем Эльзас-Лотарингии стал другой представитель того же клана — принц Гогенлоэ-Лангенбург. В качестве утешения Вальдерзее наградили долгожданным орденом Черного орла.
Новый кабинет отразил изменения во внутренней политике страны — юнкеры были изгнаны с ключевых постов. «Канцлер и министр-президент Пруссии — баварец и католик, министр иностранных дел — протестант Ротенхан, статс-секретарь Маршалль фон Биберштейн — из Бадена, вюртембержец Гогенлоэ-Лангенбург на посту вице-короля — какой афронт для твердолобых пруссаков!» — отмечала баронесса фон Шпитцемберг, сама уроженка Вюртемберга. Правда, юнкерский блок имел своего человека на посту министра внутренних дел: Эрнст фон Келлер был отъявленный реакционер школы Бото Эйленбурга и пользовался благосклонностью Вильгельма.
Назначение Гогенлоэ стало в каком-то смысле плодом компромисса между двумя приближенными кайзера. У Эйленбурга и Гольштейна к этому времени уже наметились серьезные разногласия. Последний считал, что необходимо каким-то образом нейтрализовать стремления Вильгельма к единоличному правлению. Ради этого он готов был даже намеренно создавать монарху проблемы, которые самостоятельно разрешить Вильгельм бы не смог. Вильгельма надо было принудить — даже путем шантажа — к отказу от режима личной власти, считал Гольштейн. На этой основе возникло тайное сотрудничество между Гольштейном и журналистом Максимилианом Гарденом — на первый взгляд нечто довольно неестественное.
Каприви не устраивал Гольштейна именно потому, что он был слишком слаб, чтобы служить противовесом кайзеру. Его правление получило нелестную характеристику «оперетки», а позднее, в 1898 году, вошла в обращение формула: «Каприви просто занимал кабинет канцлера, а настоящим канцлером был сам кайзер». Гогенлоэ, по расчетам Гольштейна, не должен был стать марионеткой в руках Вильгельма. Иначе либо вернется Бисмарк и установит свою диктатуру, либо дело пойдет к ликвидации монархии и созданию республики. Эти мысли он довольно откровенно излагал в письмах к Эйленбургу. Тот, однако, придерживался прямо противоположной точки зрения. В одном из ответных посланий Гольштейну он писал:
«Король Пруссии имеет конституционное право выступать в качестве самодержца. Если кайзер в данный момент предпочитает режим личной власти, он не делает ничего противоправного. Вопрос только, насколько это целесообразно, к чему это приведет. И главное: кто в конечном счете будет победителем? Боюсь, что необходимый для победы авторитет (кайзеру) даст только успешно выигранная война».
Далее в этом письме Эйленбург излагал свою романтизированную теорию «промысла Господня»:
