— А покрепче у вас ничего нет? — спросил я. — Мои нервы в таком состоянии, что только сильное средство их успокоит.
— Конечно, — ответила она по-французски, взяла меня за руку и повлекла в свою каюту. Напоследок я оглянулся и успел с удивлением заметить, что гроб в закрытом виде оказался большим ларем для вина — даже с соответствующими надписями, гласившими, что это Шато-Марго такого-то года и в таком-то количестве.
Лигейя усадила меня в уютное кресло. Плотно прикрыв дверь в каюту с покойником, она прошла к буфету — в другой конец своей комнаты.
Я услышал звон стекла, потом звук наливаемой жидкости.
Через несколько мгновений красавица подошла ко мне с высоким стаканом непрозрачной зеленоватой жидкости, на поверхности которой плавали кусочки измельченных листьев и еще какой-то мусор.
— Похоже на болотную воду, — сказал я, беря стакан. Сделал глоток и добавил: — Да и на вкус — как болотная вода.
— Это бодрящий настой из трав, — пояснила она. — Помогает расслабиться.
Я обдумал ее слова, потом глотнул еще.
— А этот Вальдемар… он и впрямь покойник? — спросил я после почти минуты молчания.
— Да, — сказала Лигейя. — Но он понемногу забывает об этом. Зато всякий раз, когда вспоминает, мучается ужасно.
— Когда и как он умер? Она пожала плечами.
— За много месяцев или лет до того, как мы появились на борту. Задолго до того, как я нашла его.
Я обвел взглядом ее каюту, увешанную яркими гобеленами, полную роскошных восточных напольных ковров и шкур разных животных. Мое внимание привлекли несколько темных деревянных статуэток — похоже, африканских. Они были украшены сверкающими бусами, ожерельями и браслетами из медной проволоки. На одной из стен висели две толедские сабли. Возле высокой, внушительных размеров кровати я заметил турецкий кальян. Воздух был полон тяжелого аромата какого-то экзотического благовония. Чем-то все это напомнило мне цыганскую кибитку, в которую я заглянул однажды, чтобы вульгарно нарумяненная женщина за деньги погадала мне по руке. Помнится, цыганка словно ошалела от линий на моей руки и наговорила мне такого… Впрочем, каюта Лигейи была местом потаинственнее, пострашнее. Петерс не дурак, он попал в точку: казалось, еще немного, и я различу толпу духов за спиной хозяйки этой странной каюты.
— А что именно делает месье Вальдемара… э-э… особым случаем? — спросил я.
— Насколько я понимаю, — пояснила она, — на смертном одре он был подвергнут месмерическому воздействию, которое вынудило его как бы застыть, зависнуть между жизнью и смертью. Благодаря этому, он обладает небывалой способностью провидения. Но общаться с ним может лишь исключительно опытный месмерист, ибо месье Вальдемар всякий раз пытается умереть окончательно.
— Стало быть, вы — человек с большим опытом в этой области?
Лигейя кивнула.
— В мире, из которого я пришел, подобные явления горячо оспариваются учеными людьми.
— Здесь это обыденный факт.
— Мне кажется, я уже дважды испытал нечто в вашем присутствии…
— Вполне возможно, — сказала она. — Что ж, допивайте настой, и я вам кое-что покажу.
Я допил остатки «болотной жижи» и поставил стакан на ближайший столик.
— Для меня это питье слабовато.
— Да, оно умеренного действия.
— А ведь вы обещали сильное средство, чтоб успокоить мои нервы.
— Я свое слово сдержу. Вас ожидает процедура, которая и есть сильное средство, — сказала Лигейя и подняла руки в мою сторону. Мне показалось, что с них вдруг слетели искры и коснулись меня. Снова я почувствовал, как теплый ветерок овеял все мое тело. — Питье было только для начала.
— А как подействует эта процедура?
— Не берусь сказать точно, какой будет результат в вашем случае. Есть у вас какие-нибудь особые пожелания?
— Не знаю. Просто хочу, так сказать, убежать от всего на некоторое время.
Она улыбнулась и стала медленно опускать свои протянутые вперед руки. Меня словно теплой волной окатило. Я чуть наклонился вперед в кресле и позволил этому приятному чувству ублаготворенности охватить всего себя. Лигейя работает на Эллисона и знает, что я для него очень нужный человек. Стало быть, бояться ее не следует.
Теперь она сделала новый пасс руками, и я постарался расслабиться совершенно, полностью отдаваясь во власть сладостной неги. Когда-то цыганка пробовала делать со мной нечто подобное, но ей было далеко до этой искусницы.
После первых пассов меня охватило веселящее чувство приятного расслабления, но спустя короткое время я стал замечать и другой эффект действий Лигейи — парализующий. Мое сознание утрачивало власть над телом, они начинали жить раздельно. Потом я заметил, что течение моих мыслей замедляется. Но это происходило на фоне такой эйфории, что я и не думал сопротивляться упоительному соскальзыванию в летаргию.
Ее руки теперь парили совсем близко надо мной.
— Сейчас я сделаю так, что вы расслабитесь глубоко-глубоко, — приговаривала она. — А очнетесь с чувством полного обновления сил.
Я хотел ответить, но было так лень шевелить губами — да и зачем? Ее руки еще раз скользнули вдоль моего тела — и я перестал его чувствовать. Мое сознание оставалось связано с миром лишь глазами, но и их становилось все труднее держать открытыми. Наконец глаза мои закрылись — после чего я ощутил, как тень ее рук снова скользнула надо мной. И вот я покидаю себя — куда-то взмываю, в сверкающую белизну, я лечу, я превращаюсь в снег, я кружусь на ветру — к земле, к земле…
…Внезапно голова у меня закружилась, желудок стало подводить. Я резко поднял руки к голове и стал массировать виски. Лишь после этого я открыл глаза.
Я был на постели — полулежал на подоткнутых под спину подушках. Старое, протертое одеяло прикрывало мое тело от пояса вниз. Я привстал на подушках; руки у меня немного дрожали. Прислушался к песне дрозда за окном. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в небольшой, крайне бедно обставленной комнатке. Что происходит? Хоть убей, не помню, как я попал в это место…
На столике у кровати я увидел письмо и взял его. Оно было адресовано Эдгару По. Тут я удивился еще больше и позволил себе прочитать это письмо, дабы найти хоть какой-то ключ к происходящему.
Я прочел следующее:
Ричмонд, 29 сент. 1835 года
Дорогой Эдгар!
Будь я властен излить тебе свою душу в подобающих случаю выражениях, я бы так и сделал. Но — горе мне! — перо мое немощно, а потому излагаю тебе последующее в самых немудрящих выражениях — тем низким языком, к коему я привык.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
