Шпаги плясали в воздухе, хриплое дыхание аккомпанировало звону и скрежету металла, солнце безжалостно жгло плечи и спину, вышибая пот. Атака Пила была стремительной и жесткой; уверенный в своем искусстве, он, вероятно, решил разделаться с противником двумя-тремя ударами. Это почти получилось: мелькнула шпага, целясь в горло, Серов перехватил ее гардой, пытаясь отвести клинок, стиснутый между шипом и лезвием, и в ту же секунду сталь ужалила его бедро. Он отскочил, еще не почувствовав боли, а только влажную струйку, что текла в сапог. Пил ухмыльнулся — острие его кинжала было окровавлено.
Тонкие губы врага зашевелились.
— Щенок! Думаешь, ты ее получишь?
— Каждый получит то, что заслужил, — вымолвил Серов.
Зубы Пила хищно блеснули, дыхание с шумом вырвалось из груди.
— Вот как! Французский ублюдок любит пофилософствовать… И что же достанется мне?
— Прах и пепел. Только прах и пепел!
Рана кровоточила, но была неглубокой. Они снова сошлись на тесном пятачке между бизанью и грот-мачтой; Пил напирал, то грозя кинжалом, то вращая клинок и делая внезапные выпады, Серов упрямо оборонялся. Уроки лекаря Росано пошли ему на пользу, но в эти минуты он понимал, что бьется с мастером, чей опыт и боевое искусство совершенны. К тому же Пил казался не слабей его физически и обладал таким же ростом и длинными руками; и, вероятно, он взялся за клинок в том возрасте, когда Серов учил алфавит и складывал три с четырьмя.
На этом, к счастью, преимущества врага кончались. Серов был на десять лет моложе, стремительней, гибче и наверняка выносливей; тело его было телом гимнаста, способного свернуться в узел или достать ногой до потолка, и он владел приемами, казавшимися чудом в этот век. Жаль, что бой на шпагах так непохож на схватку без оружия, подумалось ему. Слишком велика дистанция и слишком опытен противник, не подпускает ближе… Но дышит уже тяжело, и в выпадах нет прежней быстроты и легкости…
Солнце, покинув вершину утеса и форт, склонялось к морю, и это значило, что бьются они долго, может быть, двадцать минут или полчаса. Напор противника слабел, и Серов, не ощущавший еще настоящей усталости, решил загнать его в угол между фальшбортом и стеной надстройки. Блокируя выпады дагой и клинком, он оттеснил Пила на шаг, на два, пресек попытку переместиться к трапу и, ускорив темп, не дал отступить для передышки. Сзади, почуяв скорую кровь, заулюлюкали, заорали.
Это вдохновило Серова.
— Ура! Мы ломим, гнутся шведы! — пробормотал он, все быстрей орудуя клинком.
Пил оскалился. Произнесенное по-русски было ему непонятно, но он уловил насмешку в голосе Серова. Грудь Пила ходила ходуном, пот катился по лбу и щекам, в горле хрипело и свистело. Скрипнув зубами, он выдохнул:
— Не возьмешь, сопляк! Я еще спляшу над твоей могилой!
Пустая бравада! Они сошлись на ярд, и Пил, зажатый в угол, был лишен пространства для маневров. Серов снова поймал его клинок эфесом даги и, целясь в сердце, ринулся к противнику. Возможно, Пил смог бы отразить его выпад кинжалом или увернуться, возможно, сумел бы подставить плечо, а не грудь, но он решил иначе. Шпага Серова пронзила камзол, скользнула между ребрами, но лезвие в левой руке Эдварда Пила двигалось с той же смертоносной быстротой; подобно сцепившимся хищникам, они запустили стальные клыки во вражескую плоть. Удар Серова был точен и неотвратим; вогнав пять дюймов стали в грудь врагу, он покачнулся, отступил и вскрикнул. Боль, внезапная, резкая, пронзила его — в правом боку торчала рукоять кинжала.
Он вырвал оружие, зажал рану ладонью и пару секунд стоял над трупом Пила, всматриваясь в помертвевшие глаза, но ничего не видя. Алое пятно расплывалось на рубахе, а мозг сверлила одна-единственная мысль: печень… задета ли печень?.. Из своего армейского опыта он помнил, знал, что если такое случится, кровотечение не остановишь и смерть неизбежна. Спасти может только хирург, немедленная операция… хирург, Росано… но он погиб…
«О чем я? Какой хирург, какая операция? — вдруг взорвалось у него в голове. — Не двадцатый век… Если порезана печень, я обречен…»
Толпа корсаров за его спиной взревела, надвинулась, и он ощутил, как чьи-то руки ощупывают бок. Шейла… Кто же кроме Шейлы?..
— Ты ранен, Эндрю. Можешь держаться на ногах? Стой прямо! — Она уже срывала с него рубаху. — Рик, Джо, ко мне! Помогите! Ты подставь плечо, а ты режь ткань на полосы… Огня! Дайте огня! Рану надо прижечь…
Мелькнула физиономия Уота Стура, зажигалка в его мускулистой руке, затем бок Серова опалило пламя[100], и он заорал. Стур сунул ему фляжку с ромом.
— Хлебни, капитан! Ты еще жив, и если Господь позволит, будешь жить и дальше. Не то что некоторые крысы… Дойч откинул костыли, но там я вижу Найджела Полпенса…
Стур исчез, и через секунду послышался чей-то предсмертный вопль. «Зачистка, — подумал Серов, — теперь начнется зачистка…» Остановить ее он был не в силах. Бок жгло, в сапоге хлюпала кровь, ноги дрожали, и в голове — сплошной туман. Он хлебнул из фляжки. Вроде бы полегчало.
— Сейчас, Эндрю, сейчас, — сказала Шейла, и он машинально отметил, что голос ее и руки не дрожат. Смоченный ромом платок лег на рану, тугие бинты охватили его торс. — Кровь почти остановилась… Повезло нам! Он тебе бок проткнул, а целился, видно, в живот…
— Дело удачи, когда брюхо режут, — авторитетно заявил Кактус Джо. — Если поверх, так выживешь, а если до кишок добраться и ножиком там пошевелить, то…
Шейла стукнула его по шее:
— Молчи, придурок! — Затем повернулась к Серову: — Как ты, милый?
— Нормально. — Он снова отхлебнул из фляги и показал на квартердек. — Ведите меня туда. Я должен посмотреть… должен увидеть, что делается на корабле и в бухте.
Обхватив за плечи Джо и Рика, он вслед за Шейлой шагнул к трапу и начал медленно подниматься. Он шел туда, где должен стоять капитан, шел по дороге, ведущей мимо испанских галеонов и безымянных островов, мимо Тортуги и мексиканского берега, мимо бурой ленты Ориноко, мимо руин, пожарищ и мертвых тел; шел, чтобы занять свое место на этом корабле и в этом мире. Разве он мог не дойти?
Боцман Стур и Хрипатый Боб поджидали его наверху. Еще Страх Божий — этот поигрывал тесаком за спинами Садлера и ван Мандера.
— С этими что делать? — каркнул Боб. — Хрр… Я бы пустил их по доске… На тот свет, за Пилом!
Шкипер побледнел, однако Садлер, старый разбойник, лишь затряс отвисшими щеками. Прогулка по доске его, очевидно, не пугала.
— Сэр… — Казначей коснулся пальцем шляпы. — Напомню, сэр: вы были под моей командой и стали капитаном — значит, я неплохой учитель и заслуживаю снисхождения. Но черт с ним, с прошлым! Сейчас я хочу сказать вам нечто важное…
Не слушая Садлера, Серов глядел на море и два фрегата, что стерегли выход из бухты. Слабость снова накатила на него; чудилось, что палуба раскачивается под ногами как в сильный шторм, и какая-то хищная тварь, вцепившись когтями и клыками, терзает бок. Морская поверхность, блиставшая золотом заката, дрожала и расплывалась перед глазами.
— Уот! — позвал он. — Я плохо вижу… Что там творится, Уот? На «Громе» и «Трезубце»?
— Спустили шлюпки, — доложил Стур. — Восемь шлюпок, а в них — сотни полторы мерзавцев. Похоже, к нам идут.
— Желают долю получить, — добавила Шейла. — Ты ведь им полтора миллиона обещал.
Серов, разгоняя туман, потряс головой.
— Нет, не так! Нам полтора миллиона, а все, что свыше, — им! Ну, миллионов у нас нет, зато имеются порох и ядра… Командуй, Уот. К орудиям!
Вскинув пистолет, боцман выпалил в воздух.
— Приказ капитана, бездельники! Оставить сундук, золото потом поделим! Пушкари, к орудиям! Все остальные — на левый борт! Зарядить мушкеты!
— Их слишком много, и у них больше пушек, — произнес Садлер. — Нам не выстоять.
— Нам? Кому это — нам? — Серов, цепляясь за плечо Рика, повернулся к казначею, потом перевел взгляд на Хрипатого. — Боб, лишних с корабля убрать! Шкипера оставь, он мне нужен, а вот суперкарго ни к чему. К дьяволу его, на берег!
