безошибочно выбирал путь, заставляя принимать лодку то вправо, то влево, искусно огибая торчащие из воды коряги. Макарин следил за ним, не сводя глаз, лишь бы не смотреть по сторонам. Тяжелые ветви выплывали из мрака, свисая до самой воды. Чтобы их не потревожить, приходилось иногда наклонять голову, вжимая ее в плечи. Мерный плеск воды, тяжелый прелый запах бурелома и неведомых растений усыплял, и Макарину казалось, что они плывут уже целую вечность, и еще целую вечность будут плыть. Только на мгновение он забылся, и глянул в сторону берега, и тут же пожалел об этом, потому что там, на берегу, в кромешной тьме между деревьями медленно плавали тусклые маленькие огни.
Огней было немного, может с десяток, но от их потустороннего танца холодный пот выступил на спине. Нельзя было понять, как далеко находятся эти крошечные сгустки бледного света. Они ничего не освещали, а мрак вокруг них становился только гуще, но по мерцанию некоторых из них можно было догадаться, что расстояние не близкое. А потом до Макарина вдруг дошло, что огни мерцают потому что их что-то загораживает, что-то большое, бредущее от дерева к дереву, от огня к огню, вдоль течения реки, вслед плывущей лодке, и тогда он отвернулся.
- Светляки что ли? – громко, очень громко, непростительно громко вопросил воевода, указывая на берег, и тут же налетел ветер, и затрещали ветки, и был еще какой-то звук, но его нельзя было выделить средь других, потому что сознание его отвергало.
- Не приведи бог вам пойти за этими светляками, - тихо ответил Шубин, когда ветер стих. – Не вернетесь.
И снова опустилась ватная тишина, и снова в ней тонул мерный плеск волн, и снова потянулись бесконечные черные ветви. А потом они услышали крик.
Жалобный и тонкий, он возник впереди, сперва еле слышный. Медленно, не спеша набрал силу, завибрировал вокруг, заставляя внутренности сворачиваться от ужаса, и также медленно утих, растворился в бескрайней мгле, но Макарину он уже был безразличен, потому что впереди от черной стены леса отделилось еще более черное ничто и шагнуло к лодке. На него нельзя было смотреть, и Макарин не смотрел, он просто знал, что оно там стоит, на берегу, совсем рядом, огромное, в три человека ростом, нависает над водой, протягивая к ним длинные руки. Неведомая тяжесть опустилась сверху, вдавила тело и вынуло душу, перехватила дыхание, заставила бросить весла, вжаться в дно лодки, зарыться носом в вонючие шкуры. Во всем мире не осталось ничего, кроме всепоглощающего страха, и так было долго, очень долго, пока в этот скукоженный мирок не проник откуда-то визгливый нервный срывающийся шепот, глухие звуки потасовки, и только тогда Макарин поднял голову.
Иринья висела на Шубине дикой кошкой, осыпая его градом слабых ударов, по лицу, по рукам, по груди.
- Отдай мне камень, Шубин! – ее хриплый голос захлебывался в панике. – Он ждет, ты видишь, стоит и ждет! Отдай мне камень!
Шубин остервенело загребал рулевым веслом, не обращая на нее внимания. Сзади подскочил Хадри, вцепился в девку, пытаясь ее оттащить.
- Какого лешего, дьяк! - зашипел воевода, вытаращив глаза. – Весла в руки, греби, греби! Жить надоело?
Макарин, точно в ступоре, краем глаза успел увидеть, как нависающий над рекой сгусток мрака стронулся с места. Ближе. Еще ближе.
- Камень! – Иринья сорвалась на визг.
И тогда Шубин заорал.
Его долгий басовитый вопль заметался по реке, усиленный невесть откуда взявшимся эхом. И опустилась глухая тишина. Все разом стихло, ветер, треск веток, плеск воды. Вокруг даже стало светлее, будто темнота рассосалась, уползая обратно за деревья. Стал виден мутный блеск на волнах, свисающие ветви. И накренившийся над речкой древний, заросший лишайником дуб, чьи распростертые над потоком корявые голые лапы едва не достигали противоположного берега. Дуб был уже довольно далеко, и постепенно скрывался в темноте, пока не исчез окончательно.
Иринья, обессилев, сползла вниз. Хадри быстро, чуть ли не на четвереньках перебежал обратно на нос, перебираясь через мешки, гребные банки и воеводу с Макариным.
Шубин стоял, хрипло дыша и еле ворочая рулевым веслом. Было видно, что ему тяжело. Пот градом лил по темному лицу.
- Что это вообще было-то, а? – прохрипел Макарин и только сейчас ощутил, что во рту у него сухо, как в пустыне. Он пошарил в ближайшем мешке, где у него была припасена баклажка с родниковой водой, не нашел ее, зачерпнул ладонью воду из реки, втянул губами холодные капли. Руки дрожали.
- Чернолесье, - сумрачно ответил воевода. – Мне рассказывали, да я не верил. Ужас из ниоткуда. Наваливается вдруг из темноты, да так, что руками-ногами шевелить сложно. Паника, ежели по-ученому. Я такой страх разве что один раз до этого испытал. Когда атака панцирной конницы, а у меня десяток пеших стрельцов, и мы в чистом поле без защиты. Врагу не пожелаешь.
- Да как же это ниоткуда, - опешил Макарин. – Оно же тут стояло, на берегу, лапы к нам тянуло.
Воевода хмыкнул.
- А, ты опять свое чудище увидел… Впрочем, не мудрено, в этой тьме чего только не привидится.
Макарин оторопело молчал, пытаясь осознать услышанное.
- То есть хочешь сказать, что и в этот раз ты увидел медведя?
- В этот раз я даже медведя не увидел, - покачал головой Кокарев. – Хоть и смотрел во все стороны, хоть и боялся до ужаса. Ничего. Одна тьма. Хоть глаза выколи. А страх… Он был у меня внутри. Вот так-то. И у тебя наверняка тоже.
Макарину стало не по себе, точно реальность уплывала у него из-под ног. Он с детства этого боялся, с тех пор как его дед упился до белой горячки и бегал по двору с саблей, гоняясь за чертями. Порубил пятерых из дворни и кончил свои дни, упав в колодец. Не было ничего опаснее, чем видеть то, чего нет.
- Иринья! - громко прошептал Макарин. – Но ты ведь тоже видела! Ты видела его! Ты хотела отдать ему камень. Шубин, хоть ты скажи.
Но
