на качающиеся крылья птицы и словно на мгновение задумался, а потом со всей серьезностью ответил:
– Что небо упадет на голову.
Александр так и не понял почему.
Потом он с войском пересек земли дарданцев и агриан, диких иллирийских племен, которые изменили союзу с Филиппом и примкнули к гетам и трибаллам. Александр разбил их и набрал из них войско, поскольку агриане славились своим умением в полном вооружении взбираться на самые крутые скалы; молодому монарху подумалось, что было бы удобнее использовать такие войска, чем высекать для пехоты ступени в скалистом склоне Оссы.
Македоняне долго блуждали по долинам и лесам в этих негостеприимных землях, не давая никаких вестей о себе, и кто-то распустил слух, что царь со всем своим войском попал в засаду и погиб.
Это известие молнией долетело по морю до Афин, а потом и до Фив.
Демосфен тут же вернулся с Калаврии, где пребывал в изгнании. Он вышел на площадь и произнес перед собравшимися пламенную речь. В Фивы были посланы призывы и бесплатный груз с тяжелым вооружением для строевой пехоты, которого фиванцы были совершенно лишены. Город восстал, люди взялись за оружие и осадили македонский гарнизон в Кадмейской цитадели, выкопав вокруг рвы и возведя частоколы, чтобы запертые внутри македоняне не могли получить подкрепления извне.
Но Александр узнал о восстании и страшно разгневался, услышав, как презрительно отозвался о нем Демосфен.
За тридцать дней он вернулся с берегов Истра и появился под стенами Фив как раз в тот момент, когда защитники Кадмейской цитадели, дошедшие в осаде до крайности, уже собрались сдаться. Они не поверили своим глазам, увидев своего царя верхом на Буцефале, приказывающего фиванцам немедленно выдать зачинщиков бунта.
– Выдайте их, – кричал он, – и я пощажу город!
Фиванцы созвали собрание, чтобы принять решение. Изгнанные в свое время Филиппом представители демократической партии теперь вернулись и горели желанием отомстить.
– Это же всего лишь мальчишка, кого вы испугались? – говорил один из них по имени Диодор. – С нами афиняне и Этолийский союз, и Спарта может скоро присоединить свои силы к нашим. Пора стряхнуть македонскую тиранию! К тому же сам Великий Царь персов обещал свое содействие: он готов отправить в Афины оружие и деньги в поддержку нашего восстания.
– Но тогда почему бы не подождать подкрепления? – подал голос другой горожанин. – В самое ближайшее время Кадмейский гарнизон должен сдаться, и мы сможем использовать этих людей в переговорах: освободим их в обмен на полный вывод македонских войск с нашей территории. Или же можно попытаться совершить вылазку, когда в тылу у Александра появится войско наших союзников.
– Нет! – снова взял слово Диодор. – Каждый день работает против нас. Все, кто считает, что пострадал от несправедливости или угнетения со стороны нашего города, присоединяются к македонянам: к ним прибывают фокийцы, феспийцы, жители Платеи и Оропа – все те, кто настолько ненавидит нас, что желает нашей полной гибели. Не бойтесь, фиванцы! Отомстим за павших при Херонее!
Увлеченные этими пламенными словами собравшиеся начали выкрикивать:
– Война! Война! – и, не дожидаясь, когда уполномоченные распустят собрание, устремились по домам подгонять доспехи.
Александр в своем шатре собрал военный совет.
– Я хочу лишь склонить их к переговорам, – начал он, – даже если они отказываются договариваться.
– Но нам бросают вызов! – возразил Гефестион. – Атакуем их и посмотрим, кто сильнее!
– Они и так знают, кто сильнее, – вмешался Парменион. – У нас тридцатитысячное войско и три тысячи всадников, все ветераны, не знающие поражений. Фиванцы пойдут на переговоры.
– Парменион прав, – сказал Александр. – Я не хочу кровопролития. Я собираюсь вторгнуться в Азию и хочу лишь оставить в тылу мирную, а возможно, даже дружественную Грецию. Дадим им еще время подумать.
– Но зачем тогда мы совершили этот изнурительный тридцатидневный марш? Чтобы просто сидеть здесь в шатрах, дожидаясь, когда они решат, чего хотят? – снова спросил Гефестион.
– Я хочу продемонстрировать им, что могу нанести удар в любой момент и в кратчайший срок. Что я буду не так далеко, чтобы они смогли организоваться. Но если они попросят мира, я охотно уступлю.
Дни, однако, шли, и ничего не происходило. Александр решил еще раз самым резким образом пригрозить фиванцам, чтобы вынудить их на переговоры. Он построил войско в боевые порядки, вывел его под стены города и послал глашатая, который огласил послание:
– Фиванцы! Царь Александр предлагает вам мир, принятый всеми греками, автономию и политическую систему по вашему выбору. Но если вы откажетесь, он предлагает радушный прием всякому из вас, кто захочет выйти и предпочтет жизнь без злобы и кровопролития!
Ответ фиванцев не заставил себя долго ждать. Их глашатай с башни закричал:
– Македоняне! Всякий, кто хочет присоединиться к нам и Великому Царю персов, чтобы освободить греков от тирании, будет хорошо принят, для них дверь открыта!
Эти слова глубоко задели Александра, заставили ощутить себя варваром-угнетателем, каковым он ни в коем случае не желал быть. На мгновение он почувствовал разочарование во всех планах своего отца Филиппа. Молодой царь не выдержал пренебрежения, его охватило неудержимое бешенство. Его глаза потемнели, как небо перед грозой.
– Все, хватит! – воскликнул он. – Они не оставили мне выбора. Я преподам им такой урок, что больше никто не дерзнет нарушить мир, который я принес всем грекам.
В Фивах, однако, не все призывы к переговорам замолкли, тем более что кое-какие чудеса посеяли в городе глубокое беспокойство. За три месяца до того, как Александр привел под стены города свое войско, в храме Деметры видели огромную паутину в форме плаща и все вокруг окрасилось в радужные цвета.
Фиванцы обратились к Дельфийскому оракулу, который дал ответ:
Знак этот смертным послали бессмертные боги;
Прежде всего – беотийцам и близ Фиваиды живущим.
Они посоветовались также с собственным древним оракулом и получили подтверждение:
Ткань паука неудачу сулит для одних, для других же – удачу.
Никто не мог сказать, что означают эти слова, но в то утро, когда Александр привел свое войско, статуи на рыночной площади начали потеть, покрывшись крупными бусинами влаги, которые скатывались на землю.
Кроме того, представители города получили сообщение, что озеро Копаида издает звуки, напоминающие мычание, а близ Дирка видели в воде углубление, как от брошенного камня, окрашенное кровью, и эта кровь потом расплылась по всей поверхности. И наконец, некоторые паломники, посетившие Дельфы, рассказывали, что в небольшом фиванском храме рядом со святилищем, воздвигнутом в благодарность за огромную добычу, взятую с фокийцев в священной войне,
