– Хорошо, – сказала она. – При одном условии.
– Никаких условий. Или ты соглашаешься, или отказываешься.
Необескураженная, она продолжила:
– Ты сказал, что будет прикрытие?
– Целая команда агентов сосредоточится на том, чтобы ты осталась жива.
– Чудненько. Ну так вот: ты не участвуешь.
Питеру не следовало удивляться, однако он изумился.
– Почему?
– Потому что хочу, чтобы ты сейчас же вышел из комнаты и больше никогда не попадался мне на глаза.
Жесткий, как сталь, несгибаемый тон – такого Питер прежде от нее не слышал.
– Я бы с удовольствием, но не могу. Пока не появится поддержка. Гарри не прекратит тебя искать, сколько бы ни вынашивал свои планы, а я не оставлю тебя, пока не явится смена.
– Ты можешь посидеть под дверью и посторожить. Или вернуться в машину и вести оттуда наблюдение. Мне плевать, что ты сделаешь, – холодным отчужденным тоном заявила Женевьева. – Я просто не хочу тебя видеть.
– Могу устроить, – согласился он. – Если ты закроешься на замок.
Она кивнула, словно не доверяла своему голосу. Питер забрал остывший кофе и пошел к двери, но только открыл ее, как Женевьева остановила его, сказав:
– Только один вопрос. Ты знал об этом прошлой ночью? Или решил трахнуть меня, чтобы сделать более покладистой?
Он видел, что она начинает сдавать, и не мог этого допустить. Они не могли этого допустить. Ей нужно быть сильной и разгневанной, иначе она не выживет. И тогда Питер солгал.
– Да, – ответил он.
Она кивнула, а Питер закрыл за собой дверь, подождал, пока не щелкнул замок и задвижка. Сидеть под дверью у всех на виду – рискованно, но из машины отличный обзор. Никто под страхом смерти не приблизится к номеру.
Нужно выбросить стаканчик холодного кофе. Питер посмотрел на него: чертов стакан трясся в руке. Пришлось мгновенно остановить дрожь, снова облачиться в ледяную форму. И спуститься по ступенькам к машине.
Телевизор не был включен в розетку, и кто–то выдрал кабель с задней стенки. Женевьева как–то приладила его и была вознаграждена каналом с зернистой картинкой, на котором не было ничего, кроме рекламы. Она лежала на животе на кровати – кровати Питера. Потому что он заявил на ее ложе права, взял на нем Женевьеву, и она и близко не собиралась к нему подойти. Она лежала на смятых простынях и смотрела, как люди уговаривали ее попытать удачу в недвижимости, советовали, как отбелить зубы, как использовать бытовую технику на кухне, и все это казалось странным и непостижимым. Она могла избавиться от несуществующей угревой сыпи, омолодить на десять лет лицо, поучиться делать макияж, подстричь себе волосы, удалить волосы и сделать семейный альбом.
Только вот не подсказали, как жить, когда тебе вывернули и покромсали все нутро.
Если ей удастся выбраться живой, она создаст собственный рекламный канал, что–то вроде «Пятьдесят способов убить вашего любимого мужчину». Она начала уже придумывать кое–что, но с жестокостью, довлеющей над разумными мыслями, этому упражнению не хватало определенного удовольствия. Бросить любовника под поезд, скормить акулам – идеи хорошие, хотя, что касается оружия и взрывов, Женевьева бы предпочла держаться в стороне. С этим ей скоро и так придется столкнуться в достаточной мере.
Время от времени она проваливалась в сон, не потому что устала, просто не хотелось просыпаться. Может, это депрессия, мелькнула у нее мысль. Ведь люди не спят помногу, когда у них депрессия? Что ж, чертовых причин у нее – хоть отбавляй. Мужчина, которого она любит, посылает ее на смерть.
По крайней мере это Женевьева хорошо усвоила. Питер ошибался, когда говорил, что она слишком умна, чтобы влюбиться в него. Она глупая гусыня, потому что даже после того, как он предал ее, продолжала его любить. Ей хотелось его прикончить, но она не желала ему смерти. Женевьева хотела, чтобы он остался в стороне, в безопасности, и это была одна из причин, почему отсылала его прочь.
Другая же состояла в том, что чем дольше он оставался рядом, тем больше она рисковала разразиться слезами. А гордости у нее хоть отбавляй, чтоб такое допустить.
Гарри Ван Дорн был ослепителен в отутюженных белых брюках, темно–синем блейзере и пошитой из самого лучшего египетского хлопка голубой оксфордской рубашке, которые он десятками выписывал из Парижа. Когда его снимали, ему нравилось выглядеть как можно лучше. Пышные белокурые волосы ниспадали идеальными волнами: миллиардер прошел через руки полудюжины стилистов, прежде чем кто–то из них добился желаемого эффекта. Теплая ленивая усмешка Гарри сияла белизной на загорелом лице. Он сунул ноги в кожаные мокасины, – разумеется, без носков, – проверил еще раз свое отражение и вышел в огромный коридор.
Свет и камера – все установлено, и уже появились дети. Кучка, представляющая собой жалкое зрелище, но, с другой стороны, Гарри и выбрал эту группку детей из–за их ужасной нищеты. Этому миру они, больные заморыши, не нужны. Большое количество пожертвованных Ван Дорном денег тратилось на продление их никудышных маленьких жизней. Уродливые, все до одного, а он терпеть не мог уродство. Они являли собой разнообразие цвета: всевозможные оттенки черной расы в этой намешанной стране. Была одна блондиночка, но такая тощая, с ввалившимися глазами жертвы СПИДа, что Гарри ни за что бы ее не коснулся – никого из них – даже трехметровой жердью.
Но он убьет их. Если не получит того, что хочет.
– Как вы добры, мистер Ван Дорн, – рассыпалась в благодарностях сопровождавшая детей женщина. Ей было двадцать с чем–то лет, маленькая толстушка, и она по уши втюрилась в него. Всегда путалась под ногами, когда он наносил обязательные визиты, чтобы раздавать подарки и улыбки мерзким маленьким пациентам, дабы и дальше гарантировать Гарри Ван Дорну мировую славу добросердечного филантропа. Дурочке даже хватило наглости предложить ему выпить с ней чашку кофе, чтобы обсудить пациентов, разумеется. Она была кем–то вроде социального работника, вспомнил Гарри, хотя имя вылетело из головы.
Толстушка все продолжала болтать.
– Эти дети перенесли несколько курсов лечения. Я знаю, что им понравится побывать в вашем поместье на Лейк Эрроухед на устраиваемом вами карнавале. Они не выходят из больницы, тем более не выезжают из города, по–моему, провести день в горах для них очень здорово.
– И я очень рад, мисс…
Он нарочно позволил фразе повиснуть в воздухе, чтобы эта дурочка поняла, как мало он ее замечает. Она одноразовый товар. Впрочем, в конечном итоге, все таковы.
Ее сияющая улыбка малость потухла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
