Откинув голову, Тайрон расхохотался так громко, что люди, сидевшие за соседними столиками, вздрогнули, а главный официант поспешил к его столу, чтобы устранить причину беспорядка.
Новый Орлеан, август 1875 года
— Allez-vous-en! Allez-vous-en!
Филаделфия моментально проснулась от крика; ее сердце бешено стучало в груди. Кто-то зовет ее? Может, это Эдуардо? Какое-то мгновение она не могла понять, где находится. Она лежала на кровати с пологом на четырех столбиках и накинутой на нее москитной сеткой, через которую ничего нельзя было рассмотреть. Постепенно память к ней вернулась, и уже привычное чувство сожаления охватило ее. Она была не в Саратоге или Бель-Монте с Эдуардо. Филаделфия находилась в Новом Орлеане вместе с Тайроном.
Они приехали в город накануне вечером, путешествуя всю последнюю неделю сначала поездом от Нью-Йорка до Сент-Луиса, а потом вниз по Миссисипи на колесном пароходе. Не спрашивая ее согласия, Тайрон привез Филаделфию прямо в свой дом. Слишком уставшая, чтобы возражать, она прошла в отведенную ей комнату и легла спать.
Прошло уже более недели с той ночи, когда Эдуардо, быстро уложив вещи, уехал из «Грэнд-юнион», не оставив даже записки. Рассерженная и обескураженная, она до полудня просидела в четырех стенах, пока Тайрон не пришел за ней. Он спокойно отнесся к известию об исчезновении Эдуардо, хотя недоумевал, куда мог уехать его партнер и каковы его планы на будущее.
— Allez-vous-en!
Вздрогнув, Филаделфия села в кровати, прислушалась и поняла, что пронзительный крик доносится с улицы. Она откинула сетку и оглядела комнату. Простота комнаты резко контрастировала с богатой обстановкой В утреннем свете стены были такими же безупречно белыми, как и белоснежное белье, на котором она спала. Крик повторился снова:
— Allez-vous-en! Chien mechant! Merde![1]
Что за странный французский? Кто кого должен прогнать? Спустив ноги с кровати, она быстро сунула их в атласные тапочки, накинула пеньюар поверх ночной рубашки из хлопка и заскользила к двери по полированному полу. Открыв высокую, до потолка, дверь, она вышла в галерею, и перед ней открылся совершенно незнакомый мир.
Внизу она увидела внутренний дворик с чугунным фонтаном посредине. Жаркие лучи утреннего солнца заливали его ярким светом. Даже в тени чувствовалось горячее влажное дыхание Миссисипи. По краям дворика росли тропические растения, отбрасывая тени на пол, выложенный мозаикой, и цепляясь за высокие кирпичные стены дворика Толстые виноградные лозы обвивали стволы цветущих деревьев. Другие растения гнулись под тяжестью алых и золотисто-желтых цветов. Папоротники широко распушили свои листья-и были похожи на раскрытые веера. Сквозь густой кустарник, виноградную лозу и листья она увидела в конце сада другие строения. До нее донесся гул голосов и безошибочный запах кухни, нарушавших красоту и сияние освещенного солнцем дворика.
— Allez-vous-en!
Вздрогнув от крика у нее за спиной, Филаделфия резко обернулась и, увидев причину своего испуга, громко рассмеялась.
Из клетки, висевшей в одном из углов галереи, на нее смотрел большой зелено-желтый попугай. Она направилась к нему, и он, склонив голову, с подозрением уставился на нее одним блестящим глазом.
— Grosse bete, va-t’en! (Убирайся, животное! (фр.) ) — закричал он. Филаделфия улыбнулась и, приняв серьезный вид, спросила:
— Кого ты зовешь, дурачина, переросший воробей? — Подражая ему, она склонила голову набок и закрыла один глаз. — Я украшу свою чудесную соломенную шляпку перьями из твоего хвоста.
Попугай, казалось, понял ее угрозу, так как быстро переместился по жердочке на три ступеньки выше и издал истошный крик.
— От всего сердца приветствую вас в моем доме, мисс Хант. Надеюсь, вы хорошо спали.
Филаделфия снова вздрогнула и медленно повернулась. На другом конце галереи стоял Тайрон. Она посмотрела на дверь своей комнаты, потом перевела взгляд на двери за его спиной и определила, что их комнаты расположены далеко друг от друга. Интересно, как долго он стоял здесь незамеченным?
— Доброе утро, — сказала она как можно естественнее.
Он прислонился к перилам, зажав в левой руке сигарету. На нем были черные брюки, сапоги и рубашка с короткими рукавами. Когда он повернулся к ней лицом, то она увидела, что рубашка у него расстегнута.
Филаделфия открыто уставилась на его крепкую загорелую грудь, заросшую красновато-коричневыми волосами, и невольно сравнила их с черными шелковистыми волосами, росшими на груди Эдуардо.
Она опомнилась только тогда, когда он, положив руку на грудь, стал массировать ее, втирая в кожу мелкие капли пота, и в смущении опустила глаза.
Он издал странный звук — что-то среднее между хрюканьем и хмыканьем — и шагнул к ней.
— Вы постепенно привыкнете к нашей чуждой условностям жизни, мисс Хант. Новый Орлеан — древний город. — Он приближался к ней, и его голос становился все громче, заглушая звук шагов. — Здесь происходят такие вещи, которые остальной стране и не снились. Здесь вы можете получить наслаждение во всех его видах.
Тайрон остановился перед ней с зажатой между большим и указательным пальцами сигаретой. Протянув к ней руку, он свободными от сигареты пальцами приподнял ее подбородок.
— Мы верим как в праведников, так и в грешников. — Филаделфия отпрянула от него и постаралась придать своему лицу холодное выражение.
— Что касается меня, то я предпочитаю праведников, мистер Тайрон. А сейчас прошу извинить меня.
Он уперся рукой в стену, преграждая ей дорогу.
— Не бойтесь меня, — сказал он.
— Для этого нужны другие условия.
Взгляд Тайрона устремился к вырезу ее пеньюара, где четко обозначились очертания грудей.
— Вы сами их создаете, — последовал ответ. Филаделфия плотнее запахнула пеньюар и попыталась отстранить его; ее сердце бешено колотилось.
— Когда мы уезжали из Саратоги, вы обещали мне держаться на расстоянии. Я вам поверила. Если сейчас что-то изменилось, то я немедленно уезжаю.
Тайрон не отрывал взгляда от ее груди, с удивлением отметив, как затвердели ее соски. Возможно, это произошло от страха, но, возможно, и по другой причине. Он затушил сигарету о перила.
Филаделфия совершенно не ожидала, что он схватит ее. Всю оставшуюся жизнь она будет недоумевать, почему тогда не закричала. Она уговаривала себя, что это глупо, стыдно и в этом нет нужды. Но когда его руки крепко схватили ее за плечи и прижали к оштукатуренной стене, она даже не сопротивлялась.
— Querida (Возлюбленная, желанная, любовница (исп.).), — гортанно прошептал он, нежно погладив ее по голове. Но в его глазах не было нежности, а только одна неприкрытая страсть. Эти блестящие прозрачные глаза дикаря требовали, чтобы она отдалась ему.
