Двадцативосьмилетний герой, хозяин «Раппаханнока», носил треуголку и толстое шерстяное пальто, подпоясанное ремнем, на котором висели два легендарных пистолета и две сабли.
Бэтман сообщил о захвате крупнотоннажного китобойного суда в ледяных водах Мэна.
— Теперь мы наполним жиром бискайского кита триста бочек, — сказал он. — По десять фунтов за тонну!
Последнее плавание «Раппаханнока» перед зимней передышкой увенчалось героическим деянием. Люди подходили, чтобы пожать руку Бэтману и сказать несколько слов от себя лично. Многие говорили на гэльском языке, языке своею родного острова.
В этом временном лагере, окруженном голыми буками, возвышающимися над морем, стояли кругом небольшие палатки, многочисленные телеги и грузовая стрела, служившая для разгрузки добычи с борта «Раппаханнока».
На следующее утро нескончаемым потоком лодки направились в открытое море. При помощи грузовой стрелы на телеги была погружена не только разделанная китовая туша, о которой говорил Бэтман, но и сокровища двух французских фрегатов.
Через три дня, ближе к вечеру, в лагерь приехала карета. На всем ее пути были выставлены посты — пираты охраняли эти места.
Из кареты вышла Салли. Она была на седьмом месяце беременности. Чарльз с восхищением смотрел на нее. После отъезда из Лондондерри все эти восемь лет они провели на борту «Раппаханнока» и никогда еще не расставались на такой долгий срок. Чарльз Бэтман был в море три месяца, Салли в это время жила в Нью-Йорке у своих родителей.
— Мой отец не хотел меня отпускать! — сказала она. — Не сомневайся, Праща ни на минуту не оставлял меня.
Чарльз предпринял чрезвычайные меры предосторожности: Салли впервые забеременела.
Слава о них достигла и вересковых зарослей Ирландии. Он воплощал собой честь и стремление к независимости ирландского народа, не считался с интересами англичан, презирал корону и способствовал эмиграции своих соотечественников в Америку. Она, кельтская красавица, была единственной женщиной, которой разрешалось жить на борту «Раппаханнока», принимать участие в военных советах Чарльза и выдвигать инициативы, редко ставившиеся под сомнение.
Тем не менее отец Салли Олби Гейдж по-прежнему противился их женитьбе, поскольку не одобрял образ жизни Чарльза.
— В Нью-Йорке, — сказала Салли, когда они уединились в палатке вождя ирландцев, — меня навестил старый Роберт Ливингстон. Ему уже очень много лет. Можно сказать, что одной ногой он стоит в могиле.
— Что он хотел?
— Все то же. Он раскаивается, винит себя за то, что сделал с твоим отцом. Вот уже много лет он ищет возможности поговорить с тобой.
— Если бы не он, мой отец был бы жив!
— Он этого не отрицает.
Чарльз пожал плечами.
— Пусть Ливингстон страдает, но у него не будет возможности встретиться со мной. Я не собираюсь ехать в Нью-Йорк.
— Он здесь.
— В Бостоне?
— Нет, здесь. Я пригласила его. Его карета остановилась в десяти минутах езды от лагеря.
Салли не обращала никакого внимания на недовольство Чарльза.
— Он ждет тебя, — сказала она.
Карета стояла на опушке леса.
— Как он? — спросил Чарльз у Пращи, который следил за тем, чтобы Ливингстон не вышел из кареты.
— Измучен. Он ехал с завязанными глазами, в карете были опущены занавески. В дороге он спал. Теперь читает.
Чарльз открыл дверцу. В семьдесят два года могущественный Роберт Ливингстон из Нью-Йорка утратил прежний лоск. Он сидел, закутавшись в меха, перед складным столиком, на котором был сервирован чай. Увидев Бэтмана, он захлопнул книгу.
Мужчины сурово смотрели друг на друга, не здороваясь.
Чарльз стоял в шаге от дверцы.
— Вот уж пятнадцать лет, как мы не виделись, — сказал Ливингстон.
— Шестнадцать, — поправил его Чарльз.
— Эти годы сделали тебя взрослым, меня же они лишили последних сил. Я не протягиваю тебе руки. Полагаю, ты ее не пожмешь?
Ничего не ответив, Чарльз забрался в карету и сел напротив старика. Лицо его оставалось суровым.
— Я боялся, что ты откажешься встретиться со мной, — продолжал Ливингстон. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Тем не менее после смерти твоего несчастного отца я не переставал говорить, что Гарри Бэтман был лучшим из всех поселенцев Нью-Йорка, самым трудолюбивым и самым честным. Но я узнал об этом слишком поздно. Он стал невинной жертвой игрищ, которые касались только Стефана Деланси и меня.
— Неужели все так просто? Вы сказали Муирам, что он католик, раскрыли социальное положение его матери, а когда Нью-Йорк поверил, будто он был автором памфлета, оскорбляющего вас, вы приказали поджечь его склады!
— Да, это так. Я действовал в порыве гнева, но я никогда не покушался на его жизнь, как это сделал Деланси.
Черты лица Чарльза исказились. Он налил себе чая и сказал:
— Салли потребовала, чтобы я поговорил с вами. Пусть будет так. Чего вы хотите?
— Прийти тебе на помощь.
— Вы считаете, что моя жизнь в опасности? Я не нуждаюсь в чьей-либо помощи.
Ливингстон откинулся на мягкую спинку сиденья.
— В октябре, — продолжал Ливингстон, — меня пригласили на ужин к губернатору Массачусетса, Вильяму Даммеру. За нашим столом оказался некий молодой человек — Альдус Хамфри.
Ливингстон по слогам произнес это имя.
— Кто это? — спросил Чарльз.
— Англичанин, недавно покинувший берега своей родины. Борец за дело мира из Лондона, которого прислал сюда Августус Муир, чтобы помешать тебе навредить его «Раппаханноку», а затем отобрать его.
Чарльз улыбнулся.
— Муир дал ему карт-бланш, — добавил Ливингстон. — У Хамфри достаточно средств, чтобы загнать тебя в ловушку. Он поклялся уничтожить тебя.
— Он не первый клятвопреступник, кто обещал сделать это, — сказал Бэтман, пожимая плечами.
— Звери бывают разными. Мне он показался чрезвычайно опасным. Прежде чем уехать вместе с семьей в Бостон, он совершил поездку в Ирландию. Там, в Дублине, он нашел твою бабушку, некую Маурин Догуд. Это действительно твоя бабушка.
Чарльз побледнел: отец никогда не произносил подлинного имени своей матери. Маурин Догуд?
Ливингстон продолжил:
— Он пошел в бордель в пригороде Дублина, где в детстве работал твой отец. Он съездил в Лондондерри и расспросил Четырех Вдов и управляющего тюрьмой, откуда ты сбежал. Он отправился в Филадельфию и поговорил с отцом Шелби Фростом. Я собственными ушами слышал, как обо всем этом он рассказывал за столом у губернатора ледяным тоном. На его лице не дрогнул ни один мускул.
