Фидэ-Йори вернулся во дворец разочарованный. Принц Нагато старался его утешить.
— Ты вполне уверен, что видел именно ту, которую ищешь? — спросил он.
— Конечно! — вскричал Фидэ-Йори. — Я только раз видел ее лицо, но мои глаза никогда его не забудут.
— В таком случае, — сказал принц, — радуйся, вместо того чтобы печалиться. Ты только предполагал, что она живет в этом городе, теперь ты в этом убежден. Следовательно, мы ее непременно найдем. Ты дашь новый праздник, и она на него явится.
— Ты прав, друг, — сказал Фидэ-Йори, — ты мне поможешь. Мы обшарим город и найдем ее, она будет моей женой. Тогда жизнь, которая была для меня полна горя и разочарований, начнет мне улыбаться. С завтрашнего дня, неправда ли, мы пустимся в путь, пока будет устроено новое празднество. Мы будем изучать города по кварталам и постараемся вырвать у него тайну. Ах! Ты вернул мне мужество, ты сделал меня почти веселым.
Глаза молодого сегуна светились надеждой, улыбка играла на его губах. Вдруг его глаза затуманились.
— Как я эгоистичен и жесток! — воскликнул он. — Ты, мой самый дорогой друг, мой преданный брат, только что потерял любимую жену, умершую такой ужасной смертью, а я оскорбляю твою печаль, твердя о своей любви и надежде. Я смею радоваться, когда ты печален.
— Государь, — сказал Нагато, — я очень огорчен потерею той, которая умерла для меня. Я питал к ней братскую привязанность, но я не любил своей невесты.
— Что ты говоришь! — вскричал Фидэ-Йори. — Ты снимаешь тяжелый камень с моего сердца, я считал тебя навеки несчастным. Так ты еще можешь быть счастлив так же, как и я?
Ивакура покачал головой.
— В моей любви есть светлые и темные стороны, — сказал он. — Я никогда не буду вполне счастлив. Она заключает в себе небесную радость и глубокое страдание, но как бы то ни было, в ней вся моя жизнь.
— Кого же ты любишь? — спросил Фидэ-Йори.
— О, государь! — сказал принц, закрывая рукою глаза. — Не спрашивай меня об этом.
— Так приятно говорить о любимом существе! Посмотри, с тех пор как я сделал тебе признание, мое горе уменьшилось наполовину.
— Я обречен на молчание.
— Даже со мной? Так-то ты меня любишь? Сожалею, что открыл тебе мое сердце.
— Как только я назову тебе ту, которую я люблю, ты никогда не заговоришь о ней больше со мной.
— Разве это моя мать?
— Нет, — сказал, улыбаясь, Нагато.
— Кто же это? Умоляю тебя, скажи.
— Кизаки!
— Несчастный! — воскликнул Фидэ-Йори.
И, как сказал принц, он не прибавил больше ни слова.
На другой день начали разрушать стены крепости. Десять тысяч человек принялись за них, но они не поддавались. Не знали, как за них приняться; камни упирались в насыпь и как бы врезались в землю. Наверху, на валу, составлявшем обширную террасу, росли раскидистые кедры. Принялись сначала за башни, которые выступали из стен на некотором расстоянии друг от друга. Их сбросили в ров, затем оторвали глыбы камней и, наконец, справились с работой. Но разрушенные стены, казалось, еще возвышались, камней не было, но насыпь осталась. Ров был засыпан.
Когда происходила эта разрушительная работа, город продолжал веселиться. Фидэ-Йори приказал отлить огромный колокол и торжественно посвятил его храму Будды. На этом колоколе были вырезаны слова: Отныне в моем доме будет спокойствие.
По случаю этого посвящения были устроены общественные развлечения. Теперь было назначено блестящее представление в главном театре Осаки. Ставили новую драму: «Тайко-ки», то есть история Тайко. Это полуисторическое произведение было написано в честь отца Фидэ-Йори. Момент для его представления на сцене был выбран удачно, и потому торопились с постановкой. Но так как она требовала большой тщательности, то еще не могли назначить день спектакля.
В городе только об этом и говорили. Все места заранее были заняты. За них платили от пяти до шести кобангов. Женщины сходили с ума, приготовляя туалеты, портные, вышивальщицы изнемогали от работы. Расхваливали талант главного актера, который должен был играть роль Тайко. Все знали его: он был знаменитостью. Его прозвали Нарико-Ма — Гремящий Кубарь.
Фидэ-Йори тоже с нетерпением ждал дня спектакля. Он надеялся, что Омити придет в театр, и там она уже не скроется от него. Его поиски по городу с принцем Нагато были безуспешны. Не так-то легко было, как он воображал, проникать во все дома и наводить справки о молодой девушке. Они начали с жилищ дворян. Там это было легче. Сегун делал инкогнито почетный визит супругам отсутствующих вельмож, ему пришло в голову посещать принцесс, и таким образом он увидел всех благородных девиц Осаки. Чтобы проникнуть в дома богатых обывателей, оба друга должны были переодеваться, и их не везде принимали радушно. Они употребляли разные хитрые уловки, чтобы увидеть молодых девушек семьи. Они рассказывали, будто видели, что из рукава одной молодой девушки упала драгоценная вещь, которую они желают отдать ей лично. Или же говорили, будто их послал старик, который находится в отчаянии, потеряв свою единственную дочь. Будто бы он искал ее ровесницу, которая сколько-нибудь походила бы на нее, и хотел оставить ей свое огромное состояние. Этот вымысел принца Нагато был довольно удачен, но дело было нелегкое: они уже потратили восемь дней на поиски, а обошли только дворцы да одну улицу Осаки.
— Мы никогда не обойдем всех домов этого обширного города, — говорил Фидэ-Йори. — Мы — безумные.
— Мы рискуем состариться, прежде чем найдем то, что ищем, — возражал Нагато. — Ничего, будем искать, может быть, мы ее найдем в следующем доме, куда войдем.
Фидэ-Йори вздыхал.
— Подождем дня, когда отворятся двери театра, — сказал он.
Наконец огромные афиши, нарисованные на шелковых тканях или на цветной бумаге, возвестили о дне представления.
— Мы увидим ее в театре, она будет там, я уверен в этом, — говорил сегун, хватаясь за эту надежду.
Большой театр в Осаке
На одном из самых больших каналов, прорезывающих во всех направлениях город Осаку, разворачивался широкий фасад театра с двойной крышей. Поэтому к нему можно было подходить в лодке, можно было отправляться также пешком и в норимоно, так как театр был отделен от канала набережной, вымощенной серыми плитами.
Два огромных флага из голубого шелка, покрытые китайскими надписями, развевались на мачтах по углам фасада и значительно возвышались над крышами. Огромные картины, писанные по золотому фону с неслыханной роскошью красок, изображали главные сцена пьесы. Здесь были воины, принцессы, боги, демоны в самых вычурных положениях. Иногда живопись заменялась сочетанием тканей, расположенных выпукло; бархат, креп или атлас изображали платья действующих лиц и производили самый блестящий эффект.
