табака, стадо его, расположившись полукольцом, стоя слушало мычание святой как какое-то поучение, смысл которого сводился к тому, что коровы обязаны соблюдать закон и порядок — что само по себе Пастуху очень понравилось, и лишь построение, не характерное для скотины, вызвало в нем озадаченность. В следующий раз, вернувшись с табачных плантаций, Пастух обнаружил, что форма коровьего сборища приобрела уже какой-то порядок, ему неизвестный: три коровы стояли отдельно, слева и справа от них стояло еще по корове, остальные же головы образовали все то же полукольцо, охватывая отдельно стоящих, а Химера номер один, находясь в центре этой фигуры, мычала в пространство понятиями из иллюзорного мира, такими, как право и власть, собственность, наказание, суд… На вопрос Пастуха о смысле происходящего здесь одна из коров ответила коротко: «Мы разбираем конфликт…» Не дожидаясь третьего раза, Пастух, углядев проникновение не сущностного, щелканьем своего бича разогнал собрание коров, которые разбежались по лугу, от страха быстро и часто облагораживая поверхность, привязал Химеру к ближайшему дереву и — что редко бывает — напрямую обратился к Хозяину: разрешено ли этой святой говорить с коровами на подобные темы, по существу иллюзорные? Как стало известно потом, Хозяин незамедлительно связался с Химерой через Подслушивателя, а тот, не удержавшись впоследствии, передал Пастухам смысл разговора между коровой и недосягаемым разумом.
— …Ну, поскольку Намерение и Создатель, — говорила корова, — власть отдаленная, с которой связаться нельзя, значит, единственным представителем власти реальной являетесь вы, Хозяин, то есть вы — высший судья.
— Да, это так, корова, — вроде бы отвечал Хозяин.
— Ну, в таком случае вы и определите наши права: конкретные и практические, а также теоретические и общие…
— Ты, Фемида, хоть и святая корова, но за такое мычание, порожденное в твоем коровьем мозгу, видимо, частыми пребываниями в проекционной иллюзии в собственных отражениях, я просто обязан отправить тебя в одно из мест наказания. Я быстро обдумаю степень твоего помрачения, выберу место и сообщу о нем твоему Пастуху.
— Тогда, — сказала корова, — поскольку, как я улавливаю, здесь существует закон неотвратимости наказания и вы, помимо права судить, беретесь за обвинение и заявляете степень моего наказания, которое сами же и утверждаете, — я, как свободная сущность, свободорожденность которой и устанавливает изначально мое законное изначальное право, обращусь к адвокату, и давайте устроим процесс, на который соберем тех коров, которые захотят быть свидетелями, да и вообще поучаствовать в прениях…
Хозяин, как выяснилось потом, и слышать не слыхивал, что такое иллюзорный «процесс», и поэтому разговор оборвал, корову пока оставили привязанной к дереву, правда, сводили на водопой и кинули ей охапку свежей травы. Хозяин на этот раз торопиться не стал и, как и всегда, поступил более чем мудро: потребовал к себе сочинения двух или трех быков — с той самой Большой дороги, — описывающих «процессы» с участием потусторонних судей, адвокатов и обвинителей, а также мертворожденных свидетелей и заседателей, поскольку художники осведомлены о происходящем в мире теней лучше, чем какая-либо другая скотина, и, просмотрев несуществующее искаженное, говорят, помрачнел от того — чт́о святая эта корова успела нагородить в проекционной иллюзии всего лишь за пару десятков уходов в свои бесплотные тени. И даже записочка Вилли, которая всегда поднимала Хозяину настроение, не рассмешила его, мало того, на вопрос, содержавшийся в ней, он мрачно ответил: «Не быть… — И добавил: — Эта святая погубит все стадо…» Так что черно-белая особь отправилась прямо сюда, получила новое имя и позволение мычать всего одну фразу, причем проекционного смысла: «Дайте мне адвоката!..» — что она и мычит как пример того неразумного, о чем не нужно просить Божественным сущностям нашего великого стада, чтобы не превратить великое безостановочное движение в единый и непрерывный судебный процесс. Пользоваться же своими правами в полной мере осталось потусторонним теням этой святой, но нежелательной для нашего стада коровы, чем и занимаются ее бесплотные призраки, превратив свой воображаемый мир в этот самый беспрерывный судебный процесс с помощью адвокатов, прокуроров и заседателей, которые создают круги процессуального словоблудия, опираясь на изначальный закон.
— Скажите, Пастух, — спросила Елена, — а к кому здесь, в стаде, хотела обратиться эта Химера? Что за скотина является сущностью адвокатов?
— В том-то и дело, — ответил Пастух, — что адвокаты — бессущностные проекции, вторичные порождения призраков этой Химеры, и поэтому ее обращение к Хозяину было бессмысленным — появление вторичных потусторонних теней на Божественной плоскости четырежды невозможно. Разобравшись во всем, Хозяин и упрятал ее сюда.
— А я, Пастух, — сказала Джума, — подумала было, что эта малахольная телка, которая не считает себя коровой, и есть адвокатская сущность, посаженная сюда для того, чтобы Химере номер четыре не было скучно.
— Эта малахольная телка, — ответил Пастух, — не только не адвокатская сущность, но даже не представляет собой той четвертой коровы, которую в проекционной иллюзии нарекли коровой искусства, поскольку одной коровы искусства на самом-то деле не существует, но каждая особь с Большой дороги художников, имея собственное неповторимое имя, является коровой, быком, лошадью и конем, овцой и бараном, ослом и ослихой, а также козой и козлом — искусства. В проекционном стремлении объединять даже частично похожее в одну категорию мертворожденные призраки в воображении своем свалили всю Большую дорогу в единую кучу и сделали из нее почему-то корову, хотя, как вы видели, там больше быков, да и вообще эти художники не подлежат собирательному понятию, и здесь, и в потусторонней иллюзии неприкасаемость их бесспорна, а святость установлена высшими силами. С Химерой же номер четыре история другая. Она родилась от Иды пятого круга после ее знакомства в одной из воловен с быком по имени Данте — с сущностью, побывавшей на небе, притом что Данте вовсе и не Пегас… Но таково было странное пожелание Хозяина, отпустившего Данте погулять в загадочной области, законы которой вас совсем не касаются и затрагивают только умы ваших несчастных проекций. Может быть, замысел высшего разума состоял в том, чтобы испробовать боковое движение скотины, расширить область пастьбы, освоить неизведанные пространства, возможно, что-то еще, но, так или иначе, Данте после этого путешествия объявил, что мыслит совсем по-другому — не как остальные особи нашего стада, замкнулся и совершает круги по Большой дороге в обратном порядке, то есть нисходяще, причем цепенеют от ужаса его двойники, встречаясь со своим прошлым, а не сам Данте, который, наталкиваясь на будущее, проходит сквозь него совершенно спокойно и лишь молодеет, двигаясь постепенно к своему первому кругу. Подобное на плоскости невозможно без одобрения высших, непостижимых нашему пониманию сил, и великий Хозяин, видя в
