Конечно, не со всеми в Бастилии обращались так любезно. Симон Никола Анри Ленге, просидевший в крепости почти два года, описывал условия своего заточения куда более мрачными красками. Он вступил на литературное поприще с переводами Кальдерона и Лопе де Веги, и поначалу «литературная республика» приняла его с распростертыми объятиями. Но в начале 1760-х годов на почве идейных разногласий он порвал практически со всеми, кроме Вольтера, да еще поссорился с Д’Аламбером, не пожелавшим поддержать его претензии на академическое кресло. Он успешно занялся адвокатской практикой (хотя в 1766 г. его попытка добиться оправдания несчастного шевалье Ла Барра закончилась поражением), но неуживчивый характер опять его подвел: в 1775 г. за нападки на коллег-адвокатов он был отлучен от их цеха. Ленге стал журналистом, однако дерзкая статья против Французской академии вынудила его покинуть Францию. В Лондоне он основал периодическое издание под названием «Политические, гражданские и литературные анналы», которое пользовалось огромной популярностью и в парижских кафе, и в кругах духовенства, и при дворе. Когда члены Академии, оскорбленные непрекращающимися нападками Ленге, обратились к властям с требованием запретить «Анналы», один из министров ответил: «Сожалею, господа, я не могу выполнить вашей просьбы. Король, королева и все королевское семейство читают одну лишь газету Ленге, и читают ее с несказанным удовольствием».
В августе 1765 г. жители городка Абвиль в Пикардии обнаружили, что деревянное распятие на мосту через Сомму осквернено — поцарапано ножом. Было возбуждено дело о святотатстве, началось следствие, в результате которого по ложному доносу был арестован девятнадцатилетний дворянин Жан Франсуа Лефевр де Ла Барр. При обыске у него обнаружили запрещенные сочинения Вольтера и других просветителей. Этого оказалось достаточно, чтобы приговорить Ла Барра к пожизненной каторге. Попытка Ленге смягчить вердикт завершилась катастрофой: Парижский парламент вынес смертный приговор — сожжение живым после предварительного отрезания языка и руки. Казнь состоялась в Абвиле 1 июля 1766 г. Единственное «смягчение», которое было даровано «преступнику» — тело юноши бросили в огонь уже после того, как оно было обезглавлено. Просвещенная Европа содрогнулась от ужаса. Вместе с телом Ла Барра в костер швырнули и «Философский словарь» Вольтера.
Наряду с Академией постоянным объектом критики «Анналов» были философы. Полагая, что распространившийся во Франции «философский дух» оказывает разрушительное влияние на умы, Ленге нападал на Монтескье и Дидро, Кондильяка и Кондорсе, Фонтенеля и Морелле… В сущности, он щадил только Вольтера, с которым считал возможным говорить на равных, и Руссо, такого же гонимого мыслителя, каким он считал себя.
Когда в 1780 г. Ленге вернулся в Париж, оказалось, что немало людей желают его проучить. Повод вскоре нашелся: Ленге оскорбил герцога Дюраса — маршала Франции, члена Академии, друга мадемуазель де Леспинас и энциклопедистов. 27 сентября 1780 г. он был препровожден в крепость, где провел двадцать месяцев. Выйдя оттуда, он издал в 1783 г. «Мемуары о Бастилии», прославившие его имя и способствовавшие закреплению мрачной репутации королевской тюрьмы. Ленге утверждал, что ему пришлось несладко. Он отказывался от пищи, потому что боялся, что его хотят отравить. Он страдал от изоляции, жаловался на то, что его письма вскрывались, что дрова для его очага были плохо распилены, что постельное белье меняли только за его счет, что ему запретили завесить ковром облупившиеся стены камеры… «Мемуары» Ленге произвели сильное впечатление на общественное мнение и отчасти подготовили взятие Бастилии в 1789 году, но они не спасли их автора от гильотины в 1794-м.
Чудеса деизма
Подлинной религией многих философов Просвещения и их последователей был деизм во всем многообразии его оттенков. Бог христианской доктрины, Бог-спаситель уступил свое место Верховному Существу — «Богу всех планет и всех существ», «Вечному Геометру», «Великому Архитектору вселенной», «Часовщику», как называл его Вольтер. Поклонение ему не обременяло человека ни ощущением вины за первородный грех, ни трепетом перед Страшным судом, ни необходимостью верить в библейские легенды. Рационалисты XVIII столетия смотрели на веру со скепсисом, однако без равнодушия. Эта секуляризованная религия разделялась многими людьми того времени, примиряя их разум и чувства.
Между тем в глазах большинства чудо, даже лишенное прежней мистической связи с Богом, сохраняло всю свою притягательность. В эпоху Просвещения во Франции наблюдался небывалый по размаху интерес к разного рода необычным и непонятным явлениям. Если такой глубокий философ, как Дидро, наделял материю свойством «чувствительности» (что отразилось в «Разговоре Д’Аламбера с Дидро», написанном в 1769 г.), стоит ли удивляться тому, что его менее образованные современники были готовы верить самым невероятным вещам. Например, тому, что госпожа Барантен, супруга первого президента Палаты косвенных сборов, произвела на свет… смородиновый куст, увешанный ягодами («что глубоко опечалило все ее семейство»): этот вымысел в духе барона Мюнхгаузена ходил по Парижу в феврале 1777 г.
Время порождало и самые фантастические замыслы. Чего стоил, к примеру, проект инженера Рибара де Шаму, который предлагал установить на площади Звезды грандиозную фигуру слона и разместить в его чреве театр, бальный зал и квартиры для почетных гостей столицы? Спину слона Шаму собирался украсить огромным троном, символизирующим королевскую власть, а из хобота пустить струи фонтана. Королю затея не понравилась, проект был отвергнут, но Гримм в «Литературной корреспонденции» от 15 мая 1758 г. оценил этот безудержный полет инженерной фантазии, хотя и признал проект Шаму экстравагантным.
В 1783 г. парижане своими глазами увидели первый полет человека на воздушном шаре. Но если люди способны оторваться от земли и летать по воздуху, почему бы им не ходить по воде? Один лионский часовщик объявил, что придумал непромокаемые башмаки, позволяющие перейти реку, не замочив ног. Он предлагал продемонстрировать свое изобретение у Нового моста 1 января 1784 г. при условии, что найдет на другом берегу Сены вознаграждение за свои труды — 200 луидоров. «Журналь де Пари» предоставил свои страницы для рекламы этого фантастического проекта, а множество парижан поверили в него и стали собирать деньги. Карло Гольдони с усмешкой изложил эту историю в своих «Мемуарах», но там же сообщил, что три года спустя другой иностранец сумел-таки перейти по воде с одного берега Сены на другой при помощи неких специальных приспособлений, прикрепленных к его ногам.
![]()
Как перейти через Сену, не замочив ног? Карикатура. 1783 г.
На волю фантазий отдалось и светское общество. Престиж просветительской философии не мешал парижским дамам подпадать под влияние нахлынувших в столицу мистиков, магнетизеров и медиумов. Баронесса Оберкирх, оказавшись в Париже в 1784 г., заметила, что в гостиной у герцогини Бурбонской и в других салонах разговор постоянно вращался вокруг таких неясных предметов, как душа, предчувствие, единение чувств. Чувствительность и сверхчувствительность действительно вошли в моду. Чувственные реакции стали более подчеркнутыми и открытыми, что отразилось даже в языке того времени: слово énergie (понимаемое как способность воздействия), по сведениям Жана Шаньо, было введено в светский оборот маркизой дю Деффан и герцогиней Шуазёль, причем последняя утверждала, что оно вошло в употребление с тех пор, как людей стала охватывать дрожь под впечатлением от исполнения музыкальных произведений.
К концу 1750-х гг. мода на чувствительность уже вполне себя проявила, но выход в 1761 г. эпистолярного романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» придал ей новый размах. Парижане встретили эту «переписку двух сердец» с неожиданным энтузиазмом, удивившим самого автора. Ведь он был уверен, что Париж — последнее место на земле, где добродетель может достучаться до сердца! Правда, философы отнеслись к роману Руссо прохладно, но критикам из литературных журналов он пришелся весьма по вкусу, а уж парижских дам просто очаровал. Руссо с гордостью рассказывал, что одна из светских львиц, собравшись на бал, приказала распрягать лошадей: чтение «Новой Элоизы» настолько захватило ее, что она не могла оторваться от книги. Публика, уставшая от холодного сарказма философских сказок, с наслаждением погрузилась в мир чувств, примеряя на себя переживания литературных героев.
