Мой взгляд скользит по ее очаровательным чертам, и я ничего так не хочу, как солгать ей, позволить ей поверить, что мы легко решим проблемы. В конечном счете, если бы она согласилась уехать со мной прямо сейчас, улететь в другую страну и исчезнуть, вся ситуация исчезла бы и разрешилась сама собой.
Однако эгоистичное бегство не поможет ей реализовать свой личный потенциал.
Кровь просачивается сквозь повязку на моей руке, и я поднимаю ее, чтобы не запачкать простыню.
— Мне нужно перевязать руку, — говорю я, но ее мягкое прикосновение — этот контакт кожа к коже — мешает двигаться, даже дышать.
— Просто скажи мне, — говорит она.
— Ты права, — говорю я, осматривая повреждение на своей руке. Блейкли воспользовалась моей слабостью, что подтверждает мои следующие слова. — Брюстер не смирится с тем, что его так изящно подставили. Он будет копать, пока не найдет то, что ему нужно для защиты, а это значит, что ты всегда будешь в опасности, — я поднимаю на нее взгляд, — пока он жив.
Она наклоняется вперед и обхватывает руками колени через одеяло.
— Ты забываешь, что я хочу признаться в преступлении, это в любом случае полностью опровергает твою гипотетически абсурдную идею. Итак, что еще у тебя есть?
Я влюбился в ее огонь, настолько, что принял ожоги, но в такие моменты, как этот, ее упрямство вызывает у меня желание либо пробить стену, либо пригвоздить ее к кровати.
— Память и время, — говорю я, садясь рядом с ней, — те еще твари. Ты не можешь уничтожить ни то, ни другое, и не можешь проявлять контроль там, где ты в равной степени рискуешь потерять его.
То же самое приводящее в бешенство нетерпение, должно быть, терзает ее, когда она запускает пальцы в волосы.
— Алекс, какого черта? Не говори со мной загадками.
— Ты не можешь признаться в убийстве Эриксона, — говорю я. — Они тебе не поверят.
Ее пристальный взгляд перемещается на меня, и в ошеломленном выражении лица я вижу понимание. Она знает, что я могу изменить улики. Если она еще не поняла, почему я выбрал мишенью жертв из ее списка, то сейчас она собирает все воедино.
— Я могу попытаться, — говорит она, пытаясь разоблачить мой блеф. — Признания от меня, человека, нанятого, чтобы отомстить Эриксону, будет достаточно, чтобы замутить воду, — она пожимает плечами. — И, по крайней мере, это облегчит мою совесть.
Я провожу рукой по волосам.
— Ты всегда можешь попробовать, и, возможно, у тебя даже получится. Или окажешься в лечебнице. Человек с весомым титулом и влиянием, такая как знаменитая доктор Нобл, сможет легко это сделать.
Она сбрасывает одеяло и выскальзывает из постели.
Вся измотанная до костей, истощающая мое терпение.
— Возвращайся в постель.
— Я ухожу, — говорит она, разыскивая обувь. — Уберусь из этого сумасшедшего города.
Я заключаю ее в объятия прежде, чем она успевает дойти до двери спальни. Ее сопротивление слабое; она легко сдается, когда я обнимаю. Она тоже измучена.
— Посмотри на меня, — серьезный тон моего голоса заставляет ее мгновенно поднять глаза. — Ты — торговец правосудием.
Ее брови сходятся вместе, когда замешательство искажает ее черты.
— Чего…
— Ты забрала жизнь Эриксона в том переулке, потому что ему нужно было умереть, — говорю я ей. — Месть, правосудие, уравновешивание весов… как это не назовешь, это заложено в твоем характере, в твоей ДНК. С первого момента, как ты дала отпор хулигану на детской площадке, ты знала, что делать, Блейкли, — я тяжело выдыхаю, смягчая свой тон, и поднимаю руку, чтобы убрать волосы с ее лица. — До того, как мы встретились, по-любому был момент, когда ты сомневалась. В какой-то момент ты поняла, что мести будет недостаточно.
Она не движется, ее захлестывает какая-то смесь страха, шока и, возможно, даже облегчения. Я отпускаю ее, убирая руки, чтобы дать ей пространство, но остаюсь рядом.
Она не отрицает мои слова. Я знаю, потому что изучал ее психопатию и тип личности, и да, есть шанс, что Блейкли никогда бы не совершила убийство.
Но, скорее, этим бы все и закончилось.
И тогда бы у нее не хватило эмоций и чувства самосохранения, чтобы защитить себя.
После напряженного мгновения, в котором мы оцениваем друг друга, пока тишина всех признаний, которые мы оба отказываемся раскрывать, она сглатывает, моргая, выныривая из суматохи своих мыслей.
— Я всегда думала, что смогу остановиться, — признается она.
Я глубоко вдыхаю ее запах в свои легкие.
— Вполне возможно.
— Но я никогда по-настоящему не узнаю, — говорит она. — Уже нет.
Зато теперь знает иное. Пусть осуждает меня и возмущается, но я не единственный злодей в ее жизни.
Однако я позволю ей использовать меня как боксерскую грушу. Пусть делает все, что хочет. Пусть свалит всю вину, и я приму это на себя. Приму боль, которую она жаждет причинить, лишь бы она занялась со мной любовью.
— Независимо от того, что ты решила сделать в том переулке, — говорю я, — факт в том, что Эриксон был настоящим монстром. Его никогда бы не привлекли к ответственности, возможно, он даже никогда не увидел бы зал суда изнутри. Он никогда бы не перестал причинять боль женщинам, кто-то должен был его остановить. Навсегда.
Она потирает свежие синяки на запястье, опустив взгляд. Когда поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, меня поражает ее мягкость. Жестокая уязвимость, от которой она сейчас страдает, открывает ее полностью.
— Ты спасала жизнь, — говорю я ей, пытаясь достучаться. — Ты была так сосредоточена на жизни, которую отняла, что никогда не думала о жизни, которую спасла той ночью.
Ее взгляд блестит от непролитых слез, и я до боли хочу притянуть ее к себе, но боюсь упустить этот момент.
Она моргает, затем вытирает дорожки слез, бегущие по щекам.
— Я ненавижу это чувство, — признается она. — Я хочу выключить его.
Я обхватываю ладонями ее лицо и провожу большим пальцем по свежему потоку слез.
— Ты спасла ей жизнь, — повторяю я, потому что ей нужно это услышать. — Поэтому я не позволю тебе лишиться своей.
Судорожно вздохнув, она отстраняется и заправляет волосы за уши. Кажется, Блейкли научилась управлять своими эмоциями.
— И что потом? После того, как мы выполним этот твой безумный план, Грейсон просто исчезнет из нашей жизни?
То, как она говорит о нашей жизни, вселяет в меня безумную надежду, за которую я буду продолжать бороться.
Я остаюсь честным.
— Грейсон опаснее, чем Брюстер. Его нужно убрать.
Искра понимания загорается в ее глазах.
— Если ты избавишься от Грейсона, тогда тебе придется избавиться и от Лондон.
Я киваю один раз.
— Я обдумал это.
— Возможно, она невинна, — говорит она, скрещивая руки на груди, чтобы защититься. — Иногда женщины не виноваты в том, в кого они влюбляются.
Я слишком много улавливаю в этом заявлении. Она замечает и отводит взгляд.
— Грейсон, Лондон, Брюстер… — я замолкаю, мой взгляд опускается к губам, ее тело — соблазнительная приманка, и она позволяет мне плавно притянуть ее к себе. — Все препятствия должны быть устранены.
После напряженного сердцебиения, когда мы стоим, прижавшись друг к другу, она, наконец, встречается со мной взглядом.
— Я помогу тебе избавиться от Грейсона. Помогу устранить все препятствия. Тогда ты исправишь меня, Алекс. Каков бы ни был риск.
Я касаюсь ее щеки, скользя тыльной стороной пальцев по ее нежной коже.
— Это слишком высокая цена.
Она хватает меня за руку.
— Это цена, которую ты заплатишь за то, что играл в Бога.
— Посмотрим.
— Сделка только такая, Алекс. Или ты соглашаешься, или я ухожу от всего этого, от тебя…
— Я соглашусь на твои условия, — говорю я, — но мне нужна гарантия. Что ты не примешь опрометчивого решения.
Она качает головой.
— Например, какое?
— Например, складной нож, — говорю я, оценивая ее настороженную реакцию. — Мне нужно орудие убийства.
