меня, выразил удовольствие, что не нужно было платить огромной суммы, которая спрашивалась за виллу Sommariva, и прибавил: «Ах, лишь бы выбраться отсюда! Бог знает, удастся ли и – когда?» Я взглянул ему в глаза и тут же с ужасом заметил страшное расширение зрачка. Я до того был этим поражен, что прямо от цесаревича полетел к графу, чтоб ему передать замеченное. Старик был крайне встревожен. «Следовательно, все-таки мозговые явления; что теперь скажут эти невежды?» Эти слова, конечно, относились к врачам. Граф немедленно отправился на виллу Бермой. Войдя в комнату цесаревича, он спросил, как можно спокойнее, как его высочество себя чувствует? «Спал я порядочно, но чувствую себя утомленным; к тому же все двоится в глазах». – «Да это потому, что вы сидите против свету; я затворю ставни. – Граф закрыл окна ставнями и спросил его высочество: – Ну, как теперь?» – «Все то же; я вижу вас о двух головах».
Пошли толки и пересуды между графом и врачами, но тайно, так, чтоб императрица об этом не узнала. <..>
Когда я поднялся к императрице с поздравлением, я чуть-чуть не разрыдался. Бедная мать, она не предчувствовала, что любимец ее на краю могилы. Ужасно! Но государю уже было сообщено по телеграфу об угрожающей опасности, и в тот же день выезжал из Петербурга в Ниццу великий князь Александр Александрович в сопровождении графа Перовского и Здекауера.
В воскресенье, т. е. в первый день Пасхи, мы утром приехали в мундирах на виллу Бермой; но никто из свиты не был принят, кроме дежурного. (Мы чередовались в дежурстве на вилле Бермой.) Цесаревич велел благодарить нас и сказать, что он пришлет за нами позже, когда почувствует себя лучше.
Весь день просидели мы дома в ожидании, но напрасно. В понедельник утром прибегает из виллы Бермой лакей с запискою Рихтера к графу Строганову, в которой извещается, что у цесаревича удар.
Не стану говорить, что мы почувствовали при этом роковом известии. Граф и я бросились в первый попавшийся нам экипаж и поскакали в дом, где происходила страшная драма. <..>
Приглашен был настоятель православной церкви, тогда еще молодой священник Прилежаев. Видал я его после совершения таинства в слезах. «Никогда не случалось мне встречать в юноше такой глубоко сознательной веры, как в цесаревиче. Исповедь и молитвы его проявили в нем истинного христианина».
Таковым мы его знали всю его жизнь до последней минуты.
Во вторник 6 апреля прибыл в Ниццу великий князь Александр Александрович; но цесаревичу не решались тотчас же сообщить эту радостную для него весть, дабы избежать возбуждения. Но Здекауера тотчас же пригласили к больному. <..>
В субботу на Пасхе прибыл государь и с ним королева датская с принцессою Дагмар. Я был в числе встречавших на станции и оттуда поехал в дом, отведенный для королевы. Мне было суждено заявить ее величеству, в присутствии принцессы, о безнадежном положении больного.
О приезде государя нужно было опять объявить цесаревичу с большою осторожностью. Сделала это императрица. Я, будучи дежурным, был свидетелем сцены, которая никогда не изгладится из памяти моей.
Их величества вошли в комнату больного вместе; но государь остался за ширмами, а императрица подошла к кровати. Цесаревич, лежавший в беспамятстве, тотчас пришел в себя, взял руку матери и, по обыкновению, стал целовать каждый палец отдельно. «Бедная ма, что ты будешь делать без твоего Ники?» – спросил он, глядя на мать. В первый раз он при ней высказал сознание своего положения.
«Дорогой мой, – отвечала императрица, – зачем такие грустные мысли? Ты знаешь, что нас ожидает радость». – «Я знаю, что ожидали па, но теперь уверен, что он уже приехал». Государь, услышав эти слова, вышел из-за ширм и, опустившись пред страдальцем-сыном на колени, стал целовать руки больного.
Я не утерпел при виде этой раздирающей сцены и, едва сдерживая рыдания, вышел из комнаты. Государь бывал строг к своему наследнику, скажу даже, в некоторых случаях, немилосерд, и мне казалось, что в эту минуту он почувствовал потребность нежностью изгладить все, что могло остаться в памяти сына из болезненных ощущений, которые вызываемы были резкими замечаниями, запрещениями выражать мнения молокососу, как он его называл. Никогда не забуду горьких слез цесаревича после прочтения ему официальной бумаги министра двора графа В. Ф. Адлерберга к Рихтеру, в которой ему было сообщено высочайшее повеление объявить его высочеству, чтобы он никогда не утруждал государя императора личным ходатайством по прошениям, на имя цесаревича поступающим.
Были минуты трогательные, когда вошла невеста умирающего, когда он, смотря на нее, говорил императрице: «Не правда ли, какая она милая?», когда он держал руки стоявших с обеих сторон его одра любимого брата и дорогой нареченной его; когда она, эта бедная, едва познавшая первую любовь, стоя на коленях у изголовья царственного жениха своего, молилась за него или поправляла подушку, на которой покоилась голова с этим чистым, непорочным ликом.
Так прошла суббота, и наступил последний день земной жизни страдальца. Он только изредка приходил в себя, несмотря на то что постоянно кто-нибудь из близких сердцу его находился при нем. <..> На вилле Бермон собралась вся царская семья, все приближенные их величеств у умирающего цесаревича. Были тут же и медики. Все комнаты почти были переполнены, а между тем господствовала мертвая тишина: никто не решался произнести слово и нарушить молчание. Все в оцепенении прислушивались, со страхом ожидая роковой минуты.
В одной из смежных комнат было духовенство. Три раза оно было призываемо в комнату цесаревича для чтения отходной. Два раза прерывалось чтение[50], потому что в первый раз он совершил над собою крестное знамение, а во второй заметили слезы, текшие из глаз кончающегося. Впечатление было удручающее. Наконец, во время третьего чтения, чистая душа его отошла в вечность!
О горе! Есть ли предел тебе для тех, которые имели счастье знать преставившегося? Не умрет с ним память о нем, не иссякнут слезы, проливаемые при воспоминаниях о светлом явлении его. Осталось одно: это вечное благодарение Господу за то, что сподобил он избранным видеть, знать и ценить покойного цесаревича.
Вся жизнь его – легенда, еще не нашедшая достойного певца. <..>
Государю угодно было, чтобы тело цесаревича было перевезено на фрегате «Олег», и стали уже делать необходимые на нем приготовления. Тогда граф Строганов вспомнил, как, несколько времени назад, цесаревич в воображении перенесся на «Александра Невского», уносившего его куда-то вдаль… и заметил, что если б назначен был «Александр Невский», то он видел бы в словах покойного предчувствие; но так как назначен «Олег», то, конечно, и
