Эта слабая реорганизация, раздача части провианта[214], Уничтожение всего остального, отдых, представившийся императору и его гвардии, уничтожение части артиллерии и обоза и наконец множество разосланных приказов, — вот почти все результаты, которых мы добились за эту злосчастную остановку. Впрочем, на нашу долю выпали все предвиденные нами несчастия. Только на непродолжительное время удалось собрать в порядок несколько сот человек. Мины взрывали только некоторые части стен и послужили лишь к удалению из города тех оставшихся солдат, которых нельзя было заставить двинуться дальше.
Здесь были брошены окончательно павшие духом солдаты, женщины и несколько тысяч больных и раненых; и только тогда, когда уничтожение Ожеро около Ельни явно показалось нам, что Кутузов, преследовавший нас в свою очередь, не совсем занял большую дорогу; что из Вязьмы он через Ельню направляется прямо к Красному; когда, наконец, стало ясно, что нам придется пробивать себе дорогу сквозь русскую армию, только тогда, 14 ноября, Великая армия или, вернее, 30 тысяч строевых солдат тронулись в путь.
В Старой и Молодой гвардии в то время было только 9 или 10 тысяч пехоты и 2 тысячи кавалерии; У Даву, в 1-м корпусе, 5 или 6 тысяч; у принца Евгения в итальянской армии — 5 тысяч; у Понятовского — 800 человек; у Жюно и вестфальцев — 700 человек; у Латур-Мобура, в оставшейся кавалерии — 1,5 тысячи. Можно было рассчитывать еще на 1 тысячу человек легкой кавалерии и 500 спешенных кавалеристов, которых удалось собрать.
Эта армия выходила из Москвы, насчитывая 100 тысяч строевых солдат; через двадцать пять дней она уменьшилась до 36 тысяч человек! Наша артиллерия уже потеряла 350 орудий, и тем не менее эти жалкие остатки были распределены между восемью корпусами, которые и без того были обременены 60 тысячами бродячих солдат безо всякого оружия и длинным обозом пушек и багажа.
Неизвестно, это ли нагромождение людей и экипажей или правдоподобнее, ошибочная самоуверенность заставила Наполеона назначить одновременный промежуток между выходом каждого генерала из города. Император, принц Евгений, Даву и Ней по очереди покинули Смоленск. Ней должен был выйти только 16 или 17 ноября. Ему отдан был приказ спилить цифры у покидаемых нами пушек, зарыть их в землю, уничтожить боевые припасы, заставить выступить вперед всех и взорвать стены города.
Между тем на расстоянии нескольких лье отсюда нас поджидал Кутузов, и эти разрозненные остатки корпусов должны были по очереди браться за оружие!
Четырнадцатого ноября, около пяти часов, императорская колонна выступила, наконец, из Смоленска. Шла она все еще твердым шагом, но была мрачна и уныла, как ночь, как эта безмолвная и бесцветная природа, среди которой она продвигалась.
Это молчание нарушалось только ударами, сыпавшимися на лошадей, да краткими и гневными криками при встрече с оврагами, по обледенелым склонам которых сваливались в темноте друг на друга люди, лошади, орудия. В этот первый день было сделано пять лье; чтобы пройти их, нашей гвардейской артиллерии потребовалось двадцать два часа невероятных усилий.
Впрочем, эта первая колонна без значительных потерь людьми достигла Катыни, которую миновал Жюно со своими вестфальским корпусом, насчитывавшим всего 700 человек. Один из авангардов дошел до Красного. Раненые и нестроевые солдаты были уже далеко от Ляд. Катынь — в пяти лье от Смоленска; Красный — в пяти лье от Катыни; Ляды — в четырех лье от Красного. От Катыни до Красного, в двух лье справа от большой дороги, течет Днепр.
Около Катыни другая дорога из Ельни в Красный подходит близко к большой дороге. В тот же день по ней подошел к нам Кутузов: он покрыл ее всю девяноста тысячами человек. Он шел сбоку Наполеона, а по дорогам, ведшим от одной дороги к другой, он послал авангард, чтобы перерезать нам путь к отступлению.
В то же время Кутузов, во главе большей части своего войска, двинулся дальше и расположился позади авангарда, в центре русских сил, радуясь успеху своего маневра, который не удался бы при его медлительности, если бы не наша предусмотрительность. Это была борьба военных ошибок, в которой наши ошибки были важнее, и мы думали, что все погибнем. Расположившись таким образом, русский генерал, должно быть, думал, что французская армия, естественно, находится в его руках; но на деле мы спаслись. Кутузов изменил самому себе в ту минуту, когда следовало действовать: этот старик выполнил плохо и наполовину то, что так умно задумал.
Пока все эти массы расположились вокруг Наполеона, он, спокойный, в жалком домике, единственно уцелевшем от деревни Катыни, казалось, или не знал, или презирал все эти передвижения людей, орудий, лошадей, окружавших его со всех сторон: по крайней мере, он не послал даже трем корпусам, оставшимся в Смоленске, приказания торопиться, а сам дождался утра, чтобы отправиться дальше.
Его колонна продвигалась вперед безо всякой предосторожности; перед ней шла толпа мародеров, спешивших дойти до Красного, как вдруг, в двух лье от города, показалась линия казаков, расположившихся от высот против левого фланга до большой дороги. Наши солдаты остановились в изумлении; они не ожидали ничего подобного и сначала подумали, что враждебная судьба провела по снегу между ними и Европой эту длинную, черную и неподвижную линию, словно гибельный предел их надеждам.
Некоторые, совершенно одурев от несчастий, ничего не чувствуя, устремив взоры к отчизне, машинально и упорно двигались в одном направлении, не слушая ничьих предостережений: они были готовы сдаться. Другие же сомкнули свои ряды; обе армии разглядывали друг друга. Но вскоре подошло несколько офицеров; они ввели кое-какой порядок среди этих людей, и семи или восьми выставленным стрелкам удалось пробить это грозное заграждение.
Французы с улыбкой смотрели на столь бесполезную и отважную демонстрацию, как вдруг с высот, находившихся слева, грянула неприятельская батарея. Ядра падали на дорогу; в это время с той же стороны, показались тридцать эскадронов: они направлялись на вестфальский корпус, командир которого, смутившись, не принял никаких мер к защите.
Только один раненый офицер, незнакомый этим немцам и случайно находившийся тут, голосом, полным негодования, принялся командовать. Они повиновались, как и их командир. При таком опасном положении исчезла разница в чинах. Появился истинно достойный человек, объединивший вокруг себя толпу, среди которой генерал был безмолвным начальником, покорно подчинившимся, признавшим превосходство этого офицера над собой. Когда опасность миновала, генерал этот подтвердил все вышесказанное и не искал случая, как это слишком часто бывает, отомстить ему.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
